Исповедь старого дома
Шрифт:
— Важен проступок, а не причины, на него сподвигнувшие.
— Вы так думаете? — пугается женщина.
Нет, он так не думал, хотя прекрасно знал, что десять заповедей — незыблемые постулаты, которым неведомы «если», «но» или «в случае». Все по букве закона, все согласно учению. Есть только белое и черное, серого быть не может. Надо только так, а не иначе: вор сидит в тюрьме, грешник горит в аду. Если бы так все и было, тюрем бы не хватило, а рай бы остался пустым. А потому:
— Ступай с Богом.
Женщина, назвавшая себя Матреной, ушла успокоенная. Она вернулась домой, отрезала от подвешенной в погребе украденной коровы очередной
Следующую исповедь Михаил прослушал. Нет, он, конечно, помнил, что каяться пришел мужчина, что мужчина этот говорил громко и нервно, но ни в одно слово из его громкой речи Михаил не вникнул. И не потому, что речь была сбивчивая и путаная, а потому, что разобрать суть он и не пытался. Только вставлял изредка, когда вдруг понимал, что наступило молчание, короткие фразы:
— И что же было дальше?
— Продолжай, сын мой.
— На все воля Божья.
Единственно, что он запомнил, — и второй «клиент» ушел довольным и успокоенным: благодарил долго и энергично и все норовил поклониться в пояс и поцеловать Михаилу руку.
К концу дня у Михаила звенело в ушах от душещипательных историй, дрожащих голосов, несдерживаемых рыданий и бесконечных благодарностей. Украденные коровы перепутались с чужими женами и мужьями, утаенным наследством, приблудными детьми и грязной ложью, и он совершенно уверился в том, что чистых и неиспорченных личностей не осталось ни в этой деревне, ни на всем белом свете.
— Как вы это выдерживаете? — Михаил брезгливо скинул с себя рясу и прислонился к дверному косяку, скрестив на груди руки.
С кровати ему улыбалось то, что осталось от некогда ладного, отличавшегося здоровьем, крепким сложением и добрым нравом местного батюшки. Одни глаза (по-прежнему живые и лукавые) и спутанная, длинная, но ставшая очень редкой бородка, которая чуть заметно зашевелилась и тихо произнесла:
— Так я и не выдержал, сынок.
— Вам бы все шутки шутить.
— А что же прикажешь в моем положении делать, плакать, что ли?
Михаил промолчал, не знал, что ответить. Слишком богатой была гамма овладевших им чувств. Он и не понимал этого умирающего старика, потратившего жизнь на таких безнравственных и по большому счету равнодушных к праведной жизни прихожан, и одновременно восхищался им, его целеустремленностью, его несгибаемостью и его желанием до последнего вздоха противостоять неизлечимой болезни, не забывая о взятых на себя обязательствах по руководству паствой.
— Ты одежку-то повесь, сынок. Не разбрасывай понапрасну. — Больной даже сделал попытку приподнять кисть и указать Михаилу на брошенную у порога черную рясу.
Михаил послушался, хотя все еще ощущал неприязнь при соприкосновении с этим предметом.
— Повесил, — зачем-то доложил он, будто имел дело со слепым.
— Вот и славно. В следующий раз наденешь как новенькую: ни складочки, ни залома.
— Не будет никакого следующего раза, — буркнул Михаил, — пойду суп разогрею и покормлю вас, — добавил он сердито и вышел из комнаты.
Михаил давно уже грохотал на кухне посудой, а старик все смотрел любовно на расправленное одеяние священнослужителя, жевал губами жесткие волоски бороденки, будто обдумывал что-то. А потом принял решение, понимающе улыбнулся и тряхнул головой. Тряхнул слишком сильно, не рассчитав, и улыбка моментально сменилась гримасой отчаяния и боли. Однако через мгновение сила духа была восстановлена, и больной смог произнести четко и уверенно, громко ровно настолько, чтобы у того, кто стучал тарелками за стеной, не осталось ни малейшего сомнения в том, кому это предназначено:
— Еще как будет.
3
— Стук! Стук! Стук! — Молоточек выводил одну и ту же дробь уже полчаса.
Собака спокойно спала, не обращая никакого внимания на надоедливый звук, в комнате у лежачей работал телевизор, и дом предпочитал следить за страстями героев в триста пятьдесят четвертой серии низкопробного сериала, а не пытаться понять смысл действий второй женщины. Захотелось ей разобрать на части буфет на террасе — что ж, дом возражать не может. Все одно, времена, когда за стеклами буфета сверкали многочисленные ряды банок с собственноручно сваренным вареньем и цветные фантики шоколадных конфет, которые та, первая, женщина прятала от ребенка, давно миновали, так что жалеть не о чем. Ну, не будет больше старый деревянный друг скрипеть петлями и хранить посуду, ну, найдут для фарфоровой балерины и железного льва другой уголок, где они застынут в своих незамысловатых позах, — ну и ладно. Хотя если бы дом мог, он все же попросил бы женщину не добивать буфет окончательно. Не нравится тебе вещь — пожалуйста, не пользуйся, никто не заставляет. Отдай другому или отвези на свалку, но зачем же издеваться и колошматить битый час по одному и тому же месту? У бедного буфета, наверное, в правом верхнем ящике уж ни щепочки целой не осталось.
— Стук! Стук! Стук!
— Мария, если не выйдешь за меня, я покончу с собой.
— Стук! Стук! Стук!
— Петр, ты говоришь страшные вещи!
— Стук! Стук! Стук!
— Хр… Хр… — Собака спит и не интересуется сериалом.
— Мария, я все-таки настаиваю!
«Какой же идиот этот Петр», — мысленно покачал крышей дом, вглядываясь в экран телевизора.
— Стук! Стук! Стук!
«Бедолага буфет, — сочувственно скрипнула лестница, на которую опустилась женщина с молотком, — жалко его».
«Жалко, что краску не удалось отколупать до конца. Теперь цвет получится чуть темнее задуманного. Конечно, можно будет поиграть светом и с помощью ламп достигнуть нужного оттенка. Но это только в вечернее время суток. При дневном цвете буфету придется щеголять чуть более теплым, чем запланированный, темно-бежевым цветом корпуса. Может, постучать еще? Нет, пожалуй, не стоит. Старые доски, скорее всего, просто не выдержат подобного издевательства и превратятся в щепки. И тогда вместо спасителя она станет убийцей. Не хотелось бы».