Исповедь пофигиста
Шрифт:
— И тогда я пойду с ним к адвокату. А вы думали в шпаркассу? Херр Гюнтер, только честно: вы не любите фаршированную рыбу? Но почему?
Глава семнадцатая
С утра влетает ко мне Кузькина, как пионерская зорька.
— Игорь, вставай! Там тебя люди уже полчаса дожидаются.
— Зачем? Ты же видишь: меня нет дома.
— Ты им обещал вчера.
— Что обещал? Я что, бундесканцлер? Какие мои обещания? Пусть расходятся по камерам.
— Но так
Ну куда от баб денешься? Поехали с шаговой скоростью: это когда машину можно шагом догнать и все время подтолкнуть хочется.
— Ну, Кузькины, — говорю, — и машину вы мне всучили! Ласточка, шайсе, сто лошадей… Все лошади сдохли, одна ласточка осталась.
— Машина еще холодная, — злится Валя, — к тому же перетяжелена. Ты лучше на дорогу смотри и включи аварийку — пусть объезжают, кому неймется. Нам спешить некуда, тише едешь — дальше будешь.
— Ага! От того места, куда едешь.
Тут и Светка встряла:
— Ты, Игорь, вечно ворчишь, а водить не умеешь. Ты на педаль газа неправильно давишь.
— Учи водилу! А как же ее давить? Руками?
— Не знаю, но как-то по-другому. У нас же она летала!
Я газ до пола: «рекорд» взвыл, обороты четыре тыщи. И так шаг за шагом, как в гору. А Ленка Фирцина — будошница днепропетровская — туда же:
— Я такие большие машины не люблю, я люблю маленькие, их парковать легче.
— А я таких маленьких баб не люблю. Я люблю больших, как барабан, их трахать громче.
В Ольденбурге я развез их всех по углам, а сам поехал на автохаус «опель». Пусть спецы скажут, чому я нэ сокил, чому нэ литаю? Может, Кузькины каку гайку отвернули из подлости, так я им их ласточку обратно верну как не оправдавшую моего доверия. В течение двух недель по закону — пожалуйста!
Немцы закатили мою «опелюху» на яму, облазили ее всю с фонариками, просветили насквозь и вынесли смертный приговор. Короче, в паспорте кто-то подправил год ее рождения: по жизни ей все семнадцать, а по паспорту — всего двенадцать.
Во, блин, как моей прабабке. Она в войну паспорт потеряла. Так писарь-алкаш на глазок возраст определил, и стала она по паспорту на десять лет старше. А что? Окопы рыть не посылали.
— Тебе, — говорят, — бабка, уже не об окопах думать надо.
Так когда ей по паспорту стукнуло девяносто, ее сосед по коммуналке девяностодвухлетний Давид Маркович все время ее терроризировал:
— Нам с вами уже пора умирать, а молодым жить.
А прабабка-то на десять лет себя моложе, ей умирать еще неохота. Она на Давидку очень обижалась:
— Конечно, вам пора умирать — в девяносто-то два! А мне всего восемьдесят! На-ко — выкуси! Умирать!
Мой «рекорд» оказался ржавым, как подводная лодка. И мне, чтобы его оживить,
— Как же вы на нем до нас доехали? На первой передаче?
— Я и на нулевой могу. Показать? Выходишь и сзади толкаешь, фигурное вождение называется. Не пробовали? Но это все фигня, лучше скажите, что мне теперь, к примеру, с энтим лимузином делать?
— Есть, херр, три варианта: два — шайсе, а один очень хороший. Можете попробовать вернуть его бывшему владельцу, сдать на шрот — за двести марок возьмут. Но лучше всего купите у нас новое авто, например, «опель-тигра». И мы оценим ваш мусор в три тыщи. Идет?
— А сколько, например, стоит ваша «тигра»?
— От сорока тыщ до бесконечности — все зависит от вашей фантазии. Можем сделать хоть с крыльями, хоть на гусеницах. Давайте номер вашего счета: оформим кредит, и вы уедете от нас на новой «тигре».
Ага, номер моего счета. А лагерный номер не хотите?
— Нет, — говорю, — господа, так не пойдет. Этот «рекорд» — наша фамильная реликвия. Прабабушка очень огорчится, если я приеду домой на вашей новой «тигре». Вы не знаете мою прабабушку — железная леди!
Я человек не злопамятный, но зло помню. Так надуть своего же солагерника, почти сокамерника… Кидалы! Бабушка Света и дедушка Валя, будете на меня до конца жизни педали крутить, я с вами дома поговорю. Не на трассе же разбираться на скорости двадцать пять километров в час. Я вас до хайма довезу, да там и замочу в стиралке.
Фирциной удалили последний зуб мудрости, теперь она точно дура дурой. А Кузькины побывали в своем центре. Хрен знает, где они его нашли, но рады, как будто сто процентов инвалидности для Вали выбили. А может, уже и выбили. Светка сразу потащила меня на шрот представляться.
Шрот на каких-то ольденбургских задворках, там собирают бэушные авто и, немного переделав и подкрасив, толкают через Ганновер далеко на восток, поэтому на шроте работают и русские.
Вы видели, как Света делает блат? В Германии, на шроте. Да так же, как и в Питере на Мойке, когда все вокруг только по блату, на вынос, под полой. У Кузькиной была рожа, как у блатного дантиста, которому все что-то должны.
— Могу я поговорить с Васей? — сказала она с питерским прононсом.
Вася, жлоб, конечно, занят: приваривает к «мерсу» крыло от опеля. Все это потом будет замазано и пойдет как «фольксваген». Вася недоволен: клиент прет без термина.
— Слушаю вас. Говорите скорее.
— Вася! Ты еще помнишь нашу ласточку? Теперь она его. Я тебя прошу, если что, сделай ему ремонт подешевле, как для нас. Словом, имей его в виду.
То ли Вася был не совсем русский, он, похоже, ничего не понял, то ли Светка, стерва, не по-русски объяснила, потому что и я ничего не понял. Например, зачем Васе «делать подешевле», тем более ради Светки?