Исповедь пофигиста
Шрифт:
Я с детства приучен говорит только правду. Только правду, ничего, кроме правды, кроме правды — ничего. Я и молчу, но батя-то не молчит:
— Рыжий! Мерзавец! Когда ты вчера явился с блядок?
— В девять, батя.
— Не ври! Мы с матерью в девять еще не легли.
— Тогда в начале десятого. Кажется, без десяти десять. А когда вы легли?
— Без десяти десять я еще книжку читал. Колись, гад!
— Ну, батя, у меня что-то с часами. Только дважды в сутки показывают абсолютно правильное время. Возможно, к одиннадцати.
— Опять врешь! В одиннадцать мы встали чаю
— Значит, в начале двенадцатого.
— В половине двенадцатого я сидел в туалете.
— Чего ты так поздно в туалет ходишь? Это вредно для здоровья. Ну батя, хочешь честно? Не знаю! По Луне если смотреть, было двенадцать.
Я ведь говорю, что никогда не вру.
— Опять за полночь? Вот я один раз тебя не пущу — обрадуешься!
Ну, таки я догулялся. Прихожу от Таньки домой, в дверях записочка:
«Где гуляешь, там и спи! Папа».
А я после девки, я не герой-любовник. Я хоть сейчас… Тык-тык в дверь, а она заблокирована.
— Батя! Иди на хрен! Спи один!
Я прямиком… не, не к Таньке, она уже веревку убрала, да я по ней только спускаться могу… Я прямиком к Вовке с Игорем. Жили в Стрежевом братья-близнецы, в двухэтажном деревянном домике.
Я встал под окнами и тихонечко ору:
— Вовка!
Спят. Я — раз! — камушком в окно.
— Это ты?
— А кто же!
— Тебе чего?
— Как чего? Отец не пустил домой, вот чего! Отвори!
А у нас давно все приготовлено на случай ядерной войны: у дома такой штакетник, приставляю его к крыше и по нему — топ-топ, потом его скидываю, только громыхнуло. Мыши, блин!
Близнецы быстро кровать к кровати, я ложусь посередке. А утром их мама заходит в комнату:
— О, Игорек! Что такое?
— О, тетя Лена! Родной отец домой не пустил. Алик Грозный!
— Небось, у Таньки был?
— Да нет, так гулял.
— Ой, врешь, и до скольки?
Далось им это всем!
— Не помню. Батя решил, что до двенадцати. Ну, до часу — максимум. Я не спорил.
— В час ночи домой приперся! А что хоть делали? Целовались?
— Да бросьте, теть Лена! Как с Танькой целоваться, она ж близорукая. Ни хрена вблизи не видит.
Глава двадцать четвертая
Где зимой в Сибири накопать червей? Тому, кто ответит, дарю свой «хэнди». Из Пюрмонта с любовью. Вот так просто беру и дарю, без всяких предварительных взносов. У меня еще есть, из Берлина, по-русски пашет. А тот, что дарю, по-немецки. Как раз для Сибири. Пользуйтесь! Только скажите попросту, без высшей арифметики: где? Сибиряков прошу не вякать. Хорош думать. Не гадайте, а то, и правда, кто-нибудь отгадает. А мне и два «хэнди» не лишние.
Известно, что черви при минус пятидесяти, в феврале, не водятся. Это нужно осознать, а то пойдешь вскапывать вечную мерзлоту, черт знает, до чего докопаешься. А черви-то как раз под тобой, под полом, в подвале. Спускаешься в подвал с фонариком, лопаткой и палкой. В России во всех подвалах проходят теплотрассы, именно поэтому туда спустили все пионерские клубы по интересам: тепло и никому не интересно, чем заняты пионеры.
Короче, спускаешься в подвал батиного дома, навстречу
В подвале теплая грязь, а в ней и водятся черви. Бывает, за раз три литра чистейших червей нароешь, без земли. Не все же крысам жрать.
Порубил червей в кастрюле и чаем с заварочкой их удобрил, и они в этом коммунизме плодятся всю зиму. Лазают себе там на свободе, жиреют, готовятся к рыбалке.
А носишь червей так: на шею надеваешь резинку, пропускаешь под рукавом, прикрепляешь к коробочке. Тянешь-потянешь, открываш, вынимаш. Вообще-то это коробочка для мотыля, но мы ее держим для червей, чтоб не мерзли, потому что на мороженого червя рыба не клюнет, даже свежемороженая. Он и сам это хорошо понимает.
Крысы, домашние, в подвале меня все боялись. Комары по зиме все пьяные — ноги подкашиваются. В доме — плюс четырнадцать. Но, вопреки всему, в субботу, в четыре утра, мы идем на рыбалку. В шесть — автобус на Вах, там уже собираются рыбаки и скидываются водителю до Пылинского озера. Этот же автобус их и обратно заберет.
Зимняя рыбалка в Стрежевом — это не зимняя рыбалка в Бад Пюрмонте. В Германии рыба сама на крючок накидывается строго по терминам, а в Стрежевом ее и хлебом с маслом не заманишь. Но есть такая штука — жерлица, на щуку. Берешь совсем маленькую рыбешку, трюльный крючок запихиваешь ей прямо в пасть и сразу в лунку, еще живую. Лунку закапываешь и палку с леской ставишь рядом с собой. Щука дергает, палка падает, едет по снегу и попадает поперек закопанной лунки. Чудовищное зрелище!
Предлагаешь соседу, такому же мужичку-рыбачку, как и ты:
— Видишь окуня? Давай спорить на жерлицу?
— Давай!
У меня, блин, есть жерлица, и я тебе предлагаю ее в аренду. За сколь? За две пол-литры. Я при мужике делаю лунку, туда — жерлицу. Жди! Но сперва давай две пол-литры. А все, что поймается — может, и щука, может, и калоша от щуки драная — все его. А водку мы тут же выбухиваем, водка на морозе уходит капитально: рот там прополоскать, глаз промыть тому, этому. Что такое две пол-литры на троих-четверых, особенно если организм еще здоровый?
Вот Валерка раз и говорит:
— Идем на рыбалку!
— Куда?
— Есть окуньковое озерцо, но далеко. Там зарубки на деревьях, по ним найдем. По зарубкам нужно идти до вечера, километров двадцать пять.
Я знал это место, там огромный сруб с баней, там оттягивался горком партии, попасть туда даже батя не мог. Словом, таинственная страна, логово зверя.
Сибирь — неизведанный край, страшный. Вдоль Оби идут поселения — Томская область: Александрова, Стрежевой, через четыреста верст Колпашево, Томск и конец области. А вправо и влево на восемьсот километров в тайге — три-четыре поселка. В Сибири есть сказка. Брешут, где-то в самой глухомани есть место темное, горы и речка, и впадает она в какую-то диковинную страну. Попасть туда можно, а выйти — ни за что. Скалы высокие и абсолютно гладкие. Жуть! Но там, внутри несметные богатства, залежи самородного золота и дичи. Кто брешет? Чукчи.