Исповедь королевы
Шрифт:
Но как же передать отсюда записку?
Я оторвала клочок от его записки и написала на нем:
«Я полагаюсь на тебя. Я пойду на это».
Я должна передать эту записку Ружвилю. Ее возьмет Розали. Но что, если ее обнаружат? Это будет плохой способ отплатить Розали за все то, что она сделала для меня.
Нет, я не буду вмешивать ни ее, ни мадам Ришар. Поэтому я попросила одного из охранников, Жильбера, передать ее незнакомцу, когда он в следующий раз придет в Консьержери, что он, по всей вероятности, должен был сделать. За это незнакомец вознаградит
Жильбер взял записку, но потом испугался и показал ее мадам Ришар. Она сочувствовала мне, однако не желала рисковать своей головой и поэтому показала записку Мишони. Оба они были хорошие люди. Они жалели меня, но в то же время состояли на службе у Республики. Они не хотели выдавать меня, и Мишони посоветовал мадам Ришар предупредить меня о том, какие опасности могли подобные действия навлечь на всех нас.
Если бы Жильбер ничего не сказал, все было бы хорошо, и это была бы еще одна неудачная попытка. В любом случае этот — план был слишком неопределенным, чтобы привести к какому-нибудь результату, и впоследствии я удивлялась, как я могла быть настолько глупа, чтобы надеяться, что это возможно.
Жильбер рассказал обо всем офицеру, своему начальнику. В результате Мишони был уволен, и Ришары — тоже.
Теперь у меня были новые тюремщики. Их нельзя было назвать недобрыми, но ввиду того, что произошло с Ришарами, они не стали бы подвергаться риску.
Мне не хватало этой доброй женщины. Мне не хватало маленького Фанфана. Дни и ночи тянулись медленно. Скоро меня заставят предстать перед судом.
И вот это время пришло. В то утро дверь моей камеры открылась. Вошли пристав и четыре жандарма. Они пришли, чтобы препроводить меня в бывшую Главную судебную палату, которая называлась теперь «залом Свободы».
Это было место, где заседал революционный трибунал. Гобелены, украшенные изображениями лилий, которые я хорошо знала, были убраны, а картина, изображающая распятие, была заменена другой, представляющей права человека. Мне дали место на скамье напротив Фукье-Тенвиля, прокурора. Зал был тускло освещен, так как в нем было всего две свечи.
Меня спросили, как мое имя, и я спокойно ответила:
— Мария Антуанетта Лоррен из Австрии.
— До революции вы состояли в политических отношениях с иностранными державами, и это противоречило интересам Франции. Из этого вы извлекли большую выгоду.
— Это неправда.
— Вы промотали денежные ресурсы Франции, добытые потом народа, ради своих удовольствий и интриг.
— Нет! — ответила я.
Однако в душе мне стало не по себе. Я вспомнила о своей расточительности: о Малом Трианоне, о счетах мадам Бертен, об услугах мсье Леонара. Я была виновата… глубоко виновата!
— После начала революции вы не прекращали строить козни против свободы, как с иностранными державами, так и внутри страны.
— После начала революции я не позволяла себе вести какую-либо переписку с заграницей и никогда не вмешивалась во внутренние дела.
Но это была неправда. Я солгала. Я посылала
О да, они решат, что я виновна. Ведь в их глазах я действительно была виновной.
— Именно вы научили Людовика Капета искусству глубокого лицемерия, с помощью которого он так долго вводил в заблуждение добрый французский народ.
Я закрыла глаза и покачала головой.
— Когда вы покинули Париж в июне 1791 года, вы открыли двери всем остальным и заставили их уехать. Нет ни малейшего сомнения, что именно вы руководили действиями Людовика Капета и убедили его бежать.
— Не думаю, что открытые двери могут служить доказательством того, что какой-то человек постоянно руководит действиями других людей.
— Вы никогда ни на минуту не переставали желать уничтожения свободы. Вы хотели править любой ценой и снова взойти на трон по телам патриотов.
— У нас не было необходимости снова всходить на трон. Ведь мы и так уже были на нем. Мы никогда не желали ничего, кроме счастья для Франции. До тех пор, пока она была счастливой, до тех пор, пока она является таковой, мы всегда будем удовлетворены.
— Считаете ли вы, что король необходим для счастья народа?
— Один человек не может решать такие вопросы.
— Несомненно, вы сожалеете о том, что ваш сын лишился трона, на который он мог бы подняться, если бы народ, наконец осознавший свои права, не уничтожил этот трон!
— Я никогда не стала бы жалеть о том, чего лишился мой сын, если бы его страна была счастлива.
Вопросы продолжались. Они спросили меня о Трианоне. Кто оплачивал расходы на Трианон?
— Для Трианона существовал специальный фонд. Надеюсь, что все, связанное с этим, станет достоянием общественности. Я полагаю, что все это было весьма преувеличено.
— Именно в Малом Трианоне вы впервые встретились с мадам де ла Мотт?
— Я никогда не встречалась с ней.
— Но разве вы не сделали ее козлом отпущения в мошенничестве с бриллиантовым ожерельем?
— Я никогда не встречалась с ней.
Потом мне стало казаться, что я переживаю какой-то кошмар… Что я уже умерла и попала в ад. Я не могла поверить, что правильно расслышала.
Что эти чудовища говорят о моем сыне? Они обвиняют нас в кровосмешении! Моего собственного ребенка! Восьмилетнего мальчика!
Я не могла поверить этому. Этот Эбер, это чудовище, этот уличный грубиян рассказывал суду, что я учила своего сына аморальному поведению… что я… Но я не могу писать об этом. Это слишком болезненно, слишком ужасно… слишком неправдоподобно и абсурдно!
Они сказали, что мой сын признался в этом. Будто бы мы позволяли себе такие удовольствия — он, я и Элизабет… Его безгрешная тетя Элизабет и я, его мать!
Я смотрела прямо перед собой. Я видела мальчика, играющего во дворе… Моего мальчика, который был в руках у этих злых людей. Я видела этот грязный красный колпак у него на голове. Я слышала грубые слова, слетающие с его уст. Я слышала, как он своим детским голосом поет песню «Са ира».