Исповедь королевы
Шрифт:
Я была готова разрыдаться от чувства облегчения, и он тоже испытывал волнение.
— Ты должна была уже быть в постели! Зачем ты изнуряешь себя ожиданием? — сказал он.
Как будто всем нам было так же легко спать перед лицом всего этого ужаса, как ему?
Но эти люди не давали нам покоя. Все они столпились во внутреннем дворе.
— Король! — кричали они, а потом: — Королева! Дофин!
Я взглянула на мужа. Он кивнул. Я повернулась к мадам Кампан, которая на протяжении этих ужасных дней все время была рядом со мной.
— Пойди к герцогине де Полиньяк и
— И Ваше Величество желает, чтобы его привела сама мадам де Полиньяк?
— Нет, нет! Скажи ей, чтобы она не приходила! Эти ужасные люди не должны ее видеть.
Мадам Кампан привела ко мне сына.
Король вывел его на балкон, и люди заревели:
— Vive le Roi! Vive le Dauphin! [122]
Мой маленький сын поднял руку и помахал им. Это, казалось, растрогало их.
122
Да здравствует король! Да здравствует дофин!
— Королева! — закричали они.
Мадам Кампан положила свою руку на мою. Я заметила, что в глазах ее промелькнул страх. Я знала, что она думала о том, что они со мной сделают, когда я появлюсь.
И все же я должна выйти, туда, на балкон. Если я этого не сделаю, они будут штурмовать дворец. Они приветствовали моего мужа и сына. Они не питали к ним злобы — по крайней мере, в данный момент. Но как насчет меня?
Я ступила на балкон. Про себя я бормотала молитвы и думала о матушке и обо всех предостережениях, которые она посылала мне. Интересно, думала я, смотрит ли она сейчас на меня с небес? Я была виновна в величайшей глупости, но по крайней мере сейчас я ее не опозорю. Если мне суждено умереть, я приму смерть, как полагается представительнице рода Габсбургов, так, как она ожидала бы от меня.
Я стояла там с высоко поднятой головой, полная решимости не показывать страха. Наступила тишина, которая, казалось, длилась долгое время… А потом кто-то крикнул:
— Vive la Reine! [123]
Крики были оглушительными. Я почувствовала, что у меня кружится голова, но все же стояла и улыбалась.
Там, внизу, люди приветствовали меня, короля и дофина. Казалось, они больше не испытывали к нам ненависти. Они любили нас.
Но я уже не была такой дурочкой, как когда-то. Я знала, что любовь народа на следующей день может превратиться в ненависть. Осанна и распятие были совсем близко.
123
Да здравствует королева! (фр.).
Наконец этот бесконечный день завершился, и мы в изнеможении бросились в постель. Луи сразу же заснул, а я лежала и думала о том, какие новые испытания ожидают нас в предстоящие дни.
На следующий день король рассказал мне о том, что произошло в Париже. Освеженный сном, он не показывал никаких признаков того, что ему пришлось пройти через
Когда он приехал в Париж, его ждал мэр Байи, который был председателем третьего сословия, чтобы принять его и предложить ему ключи от города. Это возвращение к старым обычаям прибавило Луи оптимизма, который никогда не покидал его надолго. Все должно было закончиться благополучно.
Байи сказал:
— Я принес Вашему Величеству ключи от вашего доброго города Парижа. С этими словами обращались к Генриху Четвертому. Он снова покорил свой народ, а в данном случае народ снова покорил своего короля!
В этих словах было мало утешительного. Противопоставление Луи королю, которого французы всегда считали величайшим, выглядело оскорбительным. Но Луи не показал обиды и спокойно принял ключи. Могу хорошо представить себе, какие великодушные улыбки расточал он окружившему его сброду, сомкнувшемуся вокруг его кареты. Казалось, он не замечал их угроз, и это привело их в замешательство.
На площади Людовика XV кто-то выстрелил в него, но промахнулся и убил женщину. Однако в общей суматохе этот инцидент едва заметили.
Около ратуши Луи вышел из кареты, и люди, вооруженные пиками и шпагами, образовали проход, через который он прошел. Он направился к трону, в то время как кричащие мужчины и женщины столпились в холле. Перед моим воображением встает сцена, которая вселила бы ужас в любое сердце, но только не в сердце Луи. Ведь, несмотря ни на что, он должен был воспринимать себя как маленького отца своего народа, грустного, потому что его дети вели себя очень плохо, но все же готового улыбнуться и простить их при появлении у них первых признаков раскаяния.
Но раскаяния не было. Теперь они были хозяевами, и хотя его манера держать себя смущала их, они были полны решимости не забывать об этом и ему тоже не позволить забыть.
Его спросили, согласен ли он с назначением Жана Сильвена Байи мэром Парижа, а Мари Жозефа Жильбера Мотье де Лафайетта — командиром Национальной гвардии. Он согласился с этим.
Потом он снял шляпу и, стоя с непокрытой головой, заявил:
— Я сам поспешил к вам. Я и вся нация должны стать единым целым. Такова моя воля. И в полной уверенности в любви и верности своих подданных я отдал приказ вывести войска из Парижа и Версаля.
Послышались одобрительные возгласы. Он милостиво улыбался, отказываясь верить в то, что теперь он открыл бунтовщикам свободный путь к революции.
Когда ему дали трехцветную кокарду, чтобы он прикрепил ее к своей шляпе, он не испугался. Как бы отреагировал на такое оскорбление его дед? Кто осмелился бы предложить подобное Людовику XIV? Но мой Луи воспринял это с кротостью. Он снял свою шляпу и приколол к ней этот народный символ. Он, их король, стал одним из них. Что им оставалось делать? Даже в такое время они, должно быть, все еще испытывали перед королевской властью остатки благоговейного страха.