Исповедь гипнотезера

Леви Владимир Львович

Цветение агонии. Я был создан, чтобы видеть, слышать, вдыхать, мыслить, двигаться, изобретать, обнимать. Я не был карточным игроком. Какие-то лишние, может быть, клетки, какая-то сверхпроводимость… Видимо, во мне отсутствовали или были ослаблены свойственные большинству природные ограничители, эта легкая примесь здоровой тупости, делающая существование более или мнее переносимым. Не умел ни к чему привыкать, уравновешивался только за счет разума, ненадежно. И вот почему я так долго БОЯЛСЯ живых цветов — некоторые думали, что я их не люблю, я же просто НЕ МОГ ВЫНОСИТЬ,

меня пронзали эти крики умирания красоты, и одна роскошная роза вызвала однажды что-то вроде эпилептического припадка. Только с помощью табака, убийцы обоняния, я стал, наконец, более или менее спокойно общаться с цветами; но и теперь мне нужно, что бы их было КАК МОЖНО МЕНЬШЕ — на каждое замкнутое помещение один, самое большое — три цветка или строгих букета…

(21)

Господи, за что одному столько?

Куда девать невместимое?

Возьмите у меня, все возьмите — все это ваше. Раздарить — что еще можно успеть?.. Я в слезах сейчас, потому что не успеваю выразить благодарность, всех помню. Но чтобы назвать, кому я обязан жизнью и счастьем, нужна еще одна жизнь, еще одна бесконечная жизнь…

…Шелестящее шевеление дубовых листьев на люстре… Прошлой осенью пристроил их там, еще не увядшие, чтобы наглое электричество не рвало глаз.

Никогда не опасался сквозняков, наоборот, приветствовал, даже сам устраивал. Но сейчас дует непонятно откуда, сию минуту все было смирно.

Сквозняк усиливается, качается уже откровенно люстра, начиная дребезжать; взлетела и разметалась по углам, как стая летучих мышей, копирка, выплюнулся из пепельницы пепел с окурками, ухнуло что-то в кухне, как всегда бывает при набегах грозы, заверещал обалдело будильник…

Надо все-таки высунуться, а вдруг…

Ни облачка. Зажглись кое-где окна, фонари еще медлят. Над дальней рекламной крышей троица уток пересекла розовеющий сверхзвуковой хвост, это селезни-холостяки летят на ночевку обычным своим маршрутом, на Порфирьевские пруды. Антициклон обязался стоять недвижно до полнолуния.

…Ну, вот оно, наконец-то!.. Ветер мечется по всем направлениям, ходит ходуном, дует из стен, из мебели, из-под пола и с потолка, главное, с потолка… Лопнула лампа, еще одна, люстра грохнулась. Сизая змея с искрами обвинтилась вокруг комбайн-системы Видео-Стерео-Люкс, непринужденным рывком смешала все в планомерную кучу, подняла к потолку, потолкала там и вышвырнула в окно — телевизор, впрочем, вернулся обратно, еще не совсем выключенный, произнес чьим-то знакомым голосом:

ЗАГАДОЧНЫЙ ГАД, ГАДЯЩИЙ НАУГАД…

ШТЕПСЕЛЬ ШИКАРНЫЙ ШАРАХНУЛО ШОКОМ… — и разлетелся вдребезги.

Все понятно: домашний смерч — сквозняк всесторонний, спиральный взрыв энтропии, пробив измерений.

Покуда дубленка расправляется с чайной посудой, пока чайник с отбитым носом кончает с собой в унитазе, как и было давно задумано, а в ванной бьется в судорогах душевой шнур, шипящей петлей удушая пиджак, сузившимися глазами взираю на неотвратимо надвигающуюся со стороны санузла пенную мутно-коричневую жижу с растворяющимися в стиральном порошке чеками, сберкнижками, телефонными счетами,

дипломами, почетными грамотами… Все нормально, потоп как потоп. Приглашение на заседание редколлегии «Трезвость и воспитание»… Повестка в товарищеский суд…

Снизу уже давно стучали по радиатору, сразу в четыре раскаленных стука, звонили и барабанили в дверь. Надрывался, как и тысячу лет назад, телефон. Воздух остановился.

Доктор Павлов. Антонове дерево.

Лыткин пруд, за Сокольниками, мало кто знает это название. Возвышение, холмики небольшие. Пруд маленький, но так расположен, что кажется морем, с той точки.

Дерево не знаю какое. Большое. Ствол не очень толстый, но как бы это сказать… Всегдашний. Теплый даже в мороз. Слегка наклонен, а корень приподнят снизу, так что если встать, спиной прислонясь, само держит, обнимает со всех сторон.

С этой точки вода сливается с небом, взгляд растворяется, шумы уходят.

Особенное пространство, отдельное. Такие места есть всюду, даже на Садовом кольце. Их проходят, проезжают, заплевывают, а им ничего не делается, они есть. Вы замечали, может быть? Иногда вдруг на самом людном месте посреди улицы сидит себе кошка и никто не гонит, или ребенок играет, а вокруг как бы прозрачное ограждение… Первичные существа чувствуют точно, границы ясные. Это, как Антон говорил, естественные противосуетные ниши: пространства касания с тонким миром.

Мы ходили туда изредка, вечерами, постоять в живой неподвижности. Антон медитировал, а я просто отключался, но не совсем, потому что дерево это что-то сообщает.

Одиннадцатого ноября приехал к нему после работы. Не изменил своей привычке — заглушив мотор, секунд пять посидеть в машине, даже если спешу. Вылезаю. Стемнело уже, небо ясное, сухо, свежо. На душе спокойно как никогда. В окне антоновом легкий свет, как и обычно, горит настольная лампа.

И вдруг откуда-то сразу знание, что этот свет одинок.

Поднимаюсь, шагов не чувствую, какая-то невесомость и ощущение, будто это он поднимается, а меня нет.

Ключ от его квартиры всегда со мной, открываю. Сразу втянуло внутрь, как пылинку, и сразу к лампе. Записка, одно слово:

там

…Ехал невероятно медленно, бесконечно, хотя везде попадал на зеленый и жал на полную, обогнал две скорых, свистели постовые, на полукруге у Сокольников занесло, вырулил на сантиметр от автобуса…

Он стоял там, как всегда.

Упасть нельзя, дерево держит.

Я не сразу подошел.

Надо было еще постоять.

Потом я сказал: «Ну, давай». Подошел.

Дотронулся до дерева. Теплое. Шелохнулось что-то наверху, упал кусочек коры.

Дальше все было просто.

Рисунки на шуме жизни

Стихи

В некотором царстве, в некоем государстве есть остров, где текут параллельные реки с параллельными берегами в параллельных долинах, и параллельные горы параллельными линиями поднимаются к небу с параллельно плывущими звездами.