Исповедь гипнотезера
Шрифт:
Он прервался и жалобно на меня посмотрел.
И вдруг я осознал: все… Тот самый обрыв. Я больше не мог за ним подниматься. Я уставал, задыхался, катился вниз, а он УСТАВАЛ СПУСКАТЬСЯ. Играл нам общедоступные шлягеры, а меж тем в висках его, выпуклых шишковатых висках с радарами ушей, звучали инструменты, которых нет на земле. Все дальше, все выше — он не мог этому сопротивляться…
…Но там, наверху, там холодно. Там — никого. Только призраки тайных смыслов и вечных сущностей, там витают они в вихрях времен и пространств… Там космически холодно и страшно палят сонмы солнц, никому не ведомых,
Скорее же вниз, на землю, в Обыкновению, в семейный уют! Пойдем в кинотеатр «Заурядье» — хоть все видано-перевидано, зато тепло от людской тесноты и мороженое эскимо…
Всякий обыкновенец, не отдавая себе в том отчета, прекрасно чувствует, с ним собеседник внутренне или нет. Отсутствие не прощается. Почему-то вдруг, когда все мы стали стараться прибавить себе солидности, именно Академик продвинулся в отчебучивании разных штук, словно бы отыгрывал недоигранное: то вдруг вскочит на стол, выгнет спину и мерзейшим образом замяукает, то преуморительно изобразит происхождение человека из червяка, или наоборот…
К нему перестали приставать бывшие доводилы, зато появилось нечто худшее — спокойное отчуждение.
Он пытался объяснить…
Как раз где-то в то время его озарило. Обрушилось, навалилось:
НЕ ВЕДАЕМ, ЧТО ТВОРИМ
Моя теперешняя формулировка, вернее, одна из классических. А у него, всего лишь подростка, — вундеркиндство было уже ни причем — это было мыслесостоянием, мыслеощущением, всеохватным, невыразимым, паническим. Все вдруг начало кипеть и тонуть в голове, какой-то всемирный потоп:
НЕ ВЕДАЕМ, ЧТО ТВОРИМ!
СЛЕПЫ!
СЛЕПЫ ИЗНУТРИ! НЕ ВИДИМ СЕБЯ!
Волны самочувствия, ткань общения — сплошная стихия, в которой барахтаемся, топя себя и друг друга, — вот так как-то могу это выразить теперь за него, менее чем приблизительно…
А между тем — и это пронзило! — существует и ВОЗМОЖНОСТЬ ПРОЗРЕНИЯ -
МОЖНО!
–
видеть, понимать, совершенствовать! Можно видеть и можно ведать! И как можно скорее надо это у-видеть, у-ведать, скорее!..
Несмотря на страсть к объективности, он был уверен, как все мыслящие мальчики, что лишь он один озарен высшим светом, что это предчувствие, предзнание, предсовершенство (как легко заменить «пред» на "бред") явилось ему в порядке исключения, а не правила. Темная вселенская ответственность возлегла на его плечи…
Ему казалось, и не без некоторых оснований, что все уже готово, что вот тут, в этой шишковатой коробочке, уже имеется плен! а, на которой все-все отснято, все «почему» и «как» — только проявить… Казалось, что даже с непроявленной пленки можно кое-что прочитать: если хорошенько всмотреться туда, внутрь, то видны какие-то летучие линии и значки, что-то вроде нотной записи, бегущей по экрану, то самое, что при бессоннице или температуре, если только чуть-чуть надавить на закрытые веки, превращается в волшебный, управляемый легчайшими прикосновениями калейдоскоп, — сказочная, несравненная мозговая живопись… Всецветное царство наук и искусств, ясновидение, будни будущего…
— В психиатрии подобные состояния называются, если не ошибаюсь, философской интоксикацией.
— Да, все известно…
Сказал мне как-то, глядя в сторону, почти шепотом:
— Знаешь… Человек видит сны не только во сне. Человек сны НЕ ТОЛЬКО ВИДИТ.
— А как еще? Слышит? Нюхает?
— Человек живет в Океане Невидимых Снов. Круглые сутки. Всю жизнь. И может быть, дольше…
— Иди ты. Кто сказал? Как это?.. Кто всю жизнь может спать?
— Ну вот ты, например, хотя уже немножко проснулся… Не знаешь, что много-много жизней еще в тебе. Сознание — орган саморазобщения, понимаешь?.. Я доказал.
БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ, МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК
Юрий Борисович Линцов (назовем его так) заведовал некой кафедрой некоего института. Это был крупный специалист в одной из областей математической логики, автор нескольких монографий, обладатель титулов, премий и прочая. Юлий Борисович успевал всюду, ориентировался и был на виду. Один раз выступил с популярной лекцией в Политехническом музее. Читал он замечательно — во всяком случае, Академик, бывший среди немногих его внимательных слушателей, ушел в полном восторге. Линцов с той поры не сходил с его уст. Через какого-то взрослого знакомого математика сумел достать из научной библиотеки чуть ли не все его работы и прочитал от корки до корки.
Я, понятно, мог этому только отдаленно сочувствовать, пожалуй, даже слегка ревновал. Один раз за игрой в Пи-футбол это прорвалось.
— И чего ты нашел в своем этом Хренцове?.. Погоди, сейчас мой удар, был угловой. Тьфу… Чего он там тебе такое открыл?
— Шесть—один. Объяснить сложно, специальная терминология. Линцов — личность, понимаешь? Личность в науке. Аут.
— А что, остальные там в вашей науке без личностей, что ли?
— Проявить самобытность — тебе пенальти — достаточно сложно. А он сумел. Семь—один.
— Ну и что? Ты тоже проявляешь самобытность. Я тоже проявляю самобытность. Семь—два.
— Не жульничай, положение вне игры. Слушай, Кот, а ты мне подал идею.
Его идеи всегда возникали по каким-то немыслимым поводам, по непостижимым касательным, скакали, как блохи, куда-то вбок.
На этот раз идея была простенькая и бредовая: собственной персоной явиться к Линцову. На работу. Поговорить.
Обоснование звучало так: ЛУЧШЕ ОДНАЖДЫ, ЧЕМ НИКОГДА — мне понравилось.
Дней десять Клячко, не разгибая спины, сидел и строчил, вычеркивал и строчил, рвал бумагу и снова строчил — такого с ним никогда не бывало, он работал всегда сразу набело.
ОН СОСТАВЛЯЛ ВОПРОСЫ.
Когда все было наконец готово, он, страшно мигая, протянул мне аккуратно исписанный лист бумаги и попросил прочесть.
Семь вопросов. Первые три и последний состояли сплошь из абсолютно непонятных мне формул.
— Это пропусти, пропусти! — закричал Кляча, увидев мою реакцию. — Вот это, ты только это… Смешно, а?..
Изо всех сил заскрипев извилинами, я прочел следующее. (За точность воспроизведения не ручаюсь.)
…ИСЧЕРПЫВАЕТСЯ ЛИ ВЫСШАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ МОЗГА ПОСТАНОВКОЙ И РЕШЕНИЕМ ПРОБЛЕМ?