Исповедь гейши
Шрифт:
Я очень признательна господину Китани из «Со-сися» за наше плодотворное сотрудничество. Также я выражаю глубокую благодарность господам Касэ, Кобояси и госпоже Масуда.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
В Америке
Прибывая каждый раз в Японию, я слышу новые печальные вести: либо сообщается о наступающей переполненности (mobbing), что царит в конторах, либо о растущем числе самоубийств среди все более молодых учащихся школ. Человек — редкий зверь. Агрессоры большей частью оказываются
Я сама часто становилась мишенью для подобных людей и не могла понять, почему они так плохо обходятся со мной. Даже образованные и обеспеченные домохозяйки смотрели на меня свысока. Похоже, они презирали меня, бывшую гейшу. Например, в конторе, где я работала вначале по прибытии в Америку, мне особенно доставалось от супруги управляющего.
Но, к счастью, у меня было много американских друзей, которые поддержали меня, и таким образом я очень быстро смогла прийти в себя.
Если бы мне пришлось повседневно терпеть подобные муки в чуждом мне окружении, я бы определенно возжелала себе смерти. В Японии многие дети дразнят своих однокашников за их приплюснутый нос, выступающие зубы, свисающие уголки глаз или идущий от тела запах. Смотреть свысока на женщину, что была некогда гейшей, столь же нелепо.
От своего прошлого человеку некуда деться; так что не следует его замалчивать или стыдиться. И тем не менее подобные предрассудки все еще живы.
Мне бы хотелось в этой третьей части своих воспоминаний подробнее описать дурные японские привычки, а также многие иные различия между американцами и японцами.
Когда японский ребенок идет в американскую начальную школу, совершенно не зная английского языка, ему приходят на помощь одноклассники. Часто другие защищают его и от нападок одного или пары встречающихся в классе мучителей. Здесь редко встретишь, чтобы, как в Японии, практиковались коллективные издевательства, а не участвующие в этих безобразиях остальные дети просто отводили глаза.
Я убедилась в этом здесь на своем опыте. Это случилось в нью-йоркской подземке. Рядом со мной уселся негр лет пятидесяти, хотя вокруг было достаточно свободных мест. От него несло спиртным, и вид у него был жалкий.
Он стал рассказывать мне, что в 1948 году, в период оккупации, был в Сагамихара, и спросил, откуда я сама. Я ответила, что из Токио. Знала ли я некую Кимико? Улыбаясь, я сказала, что в Токио проживает не одна тысяча Кимико. Напротив нас поднялись два молодых негра.
— Не приставай к даме. Оставь ее в покое, — набросились те на него.
На самом деле я стала испытывать некую неловкость от разговора, но стала защищать его:
— Он был в Японии и поэтому заговорил со мной.
Тем не менее оба юноши подняли его с места и на следующей станции высадили.
Если к женщине пристают, то здесь, в Америке, ей обязательно придут на помощь. В случае со мной, пожалуй, было виновато бросающееся в глаза кимоно, что я неизменно носила. Стоило мне попасть
В Токио же все обстоит иначе.
Когда на подмостках театра танца «Симбаси» ставилась первая часть моей книги, я как раз перенесла операцию по поводу перелома. Мне требовалась пара минут, чтобы с палкой добраться из отеля Ocean до самого театра. В хорошую погоду все было ничего, но, когда шел дождь, мне приходилось ковылять в театр с палкой, да еще с зонтиком и сумочкой, и это каждый день, вплоть до последнего дня представления. В перерывах я продавала в фойе театра программки самой пьесы.
В театр вели три ступени. Вскарабкаться по ним в дождливые дни было особо тяжело. Я не могла отложить ни палку, ни зонтик, ни свою сумочку. В Америке на помощь мне поспешил бы всякий ребенок. Перед входом в театр всегда толпилось много людей, и все они безучастно смотрели, как я мучаюсь с подъемом. В Америке случилась бы настоящая давка из добровольных помощников, если бы мне пришлось с таким трудом преодолевать ступени.
Во время своего пребывания в Токио я села в Асакуса на поезд сообщением в Тобу. Рядом со мной расположился рабочий, который как две капли воды походил на Тора-сан из Сибамата. Он был крепко выпивши, все время что-то бормотал и непрестанно качался из стороны в сторону. Конечно, мне лучше было бы поменять место, но, поскольку я была сильно нагружена, сделать это было непросто.
Поезд тронулся. Постепенно мой попутчик потерял всякое приличие и стал попеременно класть свою руку то мне на колено, то на плечо. Не в силах больше терпеть, я со всем своим скарбом двинулась к двери. Пьяный поднялся и заорал:
— Зачем вы встали, я ведь ничего не делал.
Наконец поезд прибыл в Нарихирабаси. Я выскочила наружу. К моему облегчению, дверь тотчас же закрылась. Пьянчуга продолжал что-то кричать мне вслед. Никого вокруг это не беспокоило. В Америке наверняка что-нибудь предприняли бы, прежде чем мне пришлось встать.
В чем здесь дело?
Когда в Японии я говорю или пишу о чем-то подобном, японцы возражают: мол, это происходит лишь оттого, что я тридцать лет прожила в Нью-Йорке, а, согласно пословице, всяк кулик свое болото хвалит. Только поэтому мне и кажется все в Америке лучше. Но подобное ко мне не относится, ведь она приглянулась мне с самого начала, и именно по этой причине я живу здесь уже тридцать лет. В Америке мало предрассудков, и внешний вид не играет здесь такой большой роли, как в Японии. Поэтому я предпочитаю жить в Америке. Свой образ Америки я вовсе не придумываю. Все обстоит совсем наоборот. Этого и не могут понять японцы.
Стоит мне написать то, что я действительно думаю, меня начинают обвинять в «пристрастном отношении к Америке». Однако я вовсе не являюсь бездумной поклонницей Америки, а скорее принадлежу к японцам еще старой закалки.
Я как натурщица в Академии художеств
«Change pose»1 — распоряжается профессор. Я поворачиваюсь и подвожу раскрытый веер, который до сих пор держала на вытянутой руке, к груди. «Beatiful, beatiful!» — восклицает тот радостно, и можно слышать шепот среди студентов.