Исполнитель

Онойко Ольга

Сегодня утром флейтист вдруг пожелал рассказать ему странное предание. Все, что говорилось Баламутом, было подобно искусно сработанной шкатулке – тронь одно из слов-завитушек и увидишь второе дно…

— Жили некогда два великих духом кшатрия…

— Ты опять сочинил легенду?

— Нет. На этот раз будет правда. Для разнообразия.

— М-м?

— Они были прекрасны, как солнце и луна, наделены телесной крепостью и превосходным знанием Вед и шастр…

— Это про нас?

— Нет. Воины-махаратхи, истинные тигры среди мужей, еще в ранней юности они ощутили сердечную склонность друг к другу и всегда были неразлучны. Имена их были Анса и Димвака… Однажды, когда они предавались забавам

в речных водах, мимо проходил некий риши, славный духовными заслугами. Друзья немедленно набросили одежду, чтобы не оскорблять взгляд аскета, и склонились к ногам подвижника. Растроганный их почтительностью, мудрец предрек, что никто в трех мирах не сможет одолеть их, сражающихся бок о бок. Впоследствии эти воители, сияющие, как чистое золото, покорили множество царств и возвысились. Враги, изнывая от злобы и зависти, нашли способ погубить их. Однажды во время сражения пыл битвы развел Ансу и Димваку на разные фланги сражающегося войска, и некий воин, подкупленный противником, донес Димваке, что Анса погиб. Тогда тот муж ужасающей мощи помыслил, что не в силах жить без своего друга; он отправился к Ямуне, вошел в ее воды и там расстался с телом. Узнав, что Димвака мертв, Анса отправился взглянуть на то место, где он покинул землю. Глядя на струящиеся воды Ямуны, могучерукий воин задумался. Он вошел в состояние глубокого сосредоточения, думая о своем друге. Вскоре дух его вышел из тела, сияя подобно солнцу, и устремился к небесам. Тело же рухнуло в воду, будучи уже мертвым.

Серебряный молчал.

— Вскоре, вкусив райского блаженства, они вновь родились на земле… – продолжил Кришна вполголоса, – и так же неразлучны.

Лучник по-прежнему безмолвствовал. Кришна улыбнулся.

— Понравилось? – он перекатился на живот и заглянул Серебряному в лицо.

— Я люблю тебя, – внезапно сказал Арджуна.

В глазах Баламута мелькнула прохладная лукавая искра.

— Я знаю.

Думать о том, что же все-таки это значило, было стократ занятней, чем слушать жалкие возражения Юдхиштхиры, который никогда не отличался храбростью… Что ему до Джарасандхи? Царь-шиваит, пользуясь благосклонностью Разрушителя, драл соседей в свое удовольствие и год от года разорял окрестные земли; на Опекуна со всеми его аватарами он плевать хотел с вершины горы Сумеру. Несколько лет назад Воссоединенный взял Матхуру, прежнюю столицу Кришны, даже грозный воитель Баларама оказался бессилен, с поля боя аватар и присные едва спаслись бегством.

Приверженцы Вишну и Шивы всегда недолюбливали друг друга.

Ясно, что повод натянут, – Воссоединенный никогда не претендовал на звание Махараджи и не грозил ни куру, ни панчалам… даже наоборот, во времена ученичества Арджуны с ним заключили пару весьма удачных военных союзов…

Но отчего бы, собственно, и не покончить с царем, если один разговор о нем заставляет Кришну дрожать от ненависти?

— Мы не можем объявить Магадхе войну, – сказал Юдхиштхира. Он чуть улыбнулся, найдя подходящее возражение, и добавил: – Если даже ты, неукротимый в сражении, опасаешься его мощи, осмелюсь ли я выступить против этого яростного царя?

Лицо Баламута на мгновение исказилось.

Почти сразу он вновь зажурчал сладким ручьем, увещевая непокладистого родича: сулил благоволение своего небесного хозяина, немеркнущую славу и торговую выгоду, клялся, что Закон будет соблюден и Польза несомненна…

Но старший Пандав оказался упорней, чем можно было ждать, и Кришна уехал ни с чем.

— Эта затея попахивает гнильцой, Арджуна, – мягко сказал старший.

Он стоял у окна, глядя на зацветающий сад. Кадамбы и кшаудры, ашвакарны и яблони-бильвы услаждали взор, пышно цвели карникара и дерево тилака, певчие птицы сновали в ветвях. Пленительно

разубранные цветами, высились амалаки и великолепные анколы; лозы медвянки-мадхави, густо обвив ветви, свисали к самой земле…

Перед отъездом Кришна долго беседовал с Серебряным наедине, и на следующий день брат, злой и взвинченный, явился к Юдхиштхире с разговором.

Царь Справедливости с грустью отмечал в его запальчивой речи не только слова, но даже интонации аватара: раньше Арджуна попросту не способен был говорить вкрадчиво. Наново пытая счастья там, где не преуспел Баламут, он повторил все его доказательства почти в тех же выражениях, разве что сдобрив их неукротимым пылом своей души.

Стойкий-в-Битве молчал, вполуха внимая этой тираде, и рассеянно смотрел в благоуханный цветочный туман.

Видя его равнодушие, Серебряный выходил из себя. Хотелось взять тюфяка-братца за шиворот и хорошенько потрясти. Только однажды Юдхиштхира открыл рот – чтобы еще раз напомнить о мирном договоре, который Воссоединенный заключил с хастинапурскими владыками. “Черный Баламут обладает божественной мудростью, но я, с моим малым разумением, думаю, что эта мудрость не всегда годится для людей, – сказал он. – Мы не можем начать войну наперекор нашему многомудрому деду”.

Сын Индры скрипнул зубами. О войне речь не шла! Разве не доказывал Баламут, что врага, которого нельзя одолеть в честном бою, следует побеждать иным способом?

Но произнести это вслух перед сыном бога Справедливости Арджуна не мог.

Поэтому он говорил иное, и несказанные слова кипели внутри, возгоняясь в нетерпение и гнев.

Юдхиштхира смотрел в окно.

В конце концов, исчерпав прочие доводы, Серебряный прямо рассказал ему о том, что они с Бхимой намеревались сделать.

— Он убьет вас, – ответил Царь Справедливости после долгого молчания.

— Бхиму? – фыркнул Арджуна. – В бою один на один?

— Хорошо, – устало сказал Юдхиштхира, прошел мимо него к креслу и сел. Из-за плеча старшего брата на Серебряного косо глянули домашние божества; Стойкий-в-Битве взял маленькую курильницу из слоновой кости, повертел в пальцах, поставил на резную столешницу. – Судьбу Воссоединенного решили светлые суры на небесах. Но Рождение Господина!

— Что?

— Я бы понял еще, желай Кришна просто разделаться со своим недругом нашими руками, – вполголоса сказал Дхармараджа. – Но зачем он толкает нас к гибели, предлагая тяжко оскорбить наших родичей… которым мы многим обязаны…

— О да! – вызверился Арджуна. – Которые оскорбили нас, лишили законного права наследования, заставили скитаться по лесам и пытались погубить!

Юдхиштхира покачал головой.

— Неужели ты не понимаешь?

— Что?

— Что говоришь со слов Кришны…

— Он желает нашего блага!

— Подобно тому, как ты желаешь блага одному сыну суты…

Глаза Арджуны засветились мерзлым серебром – зарницы молний в серо-лазурной рассветной глубине… даже воздух вокруг него словно бы посветлел. Лицо полубога окаменело. С таким лицом Индра выходил на бой с чудовищем Вритрой, червем-брахманом, – когда убийство было не забавой, а тяжким грехом, которого не избежать. Он шагнул к Стойкому-в-Битве, нависнув над ним ледяной скалой, и старший брат поднял расширенные глаза…

Далеко в бездне повел косматой бровью бог смерти.

Юдхиштхира сморгнул.

Следующее мгновение выпало из его памяти – Серебряный гневно сказал что-то, он возразил… Ваю-Ветер шевельнул льняные пряди, выбившиеся из прически младшего, принес аромат молодых листьев и свежих бутонов, на которых таяли росные жемчужины, поддразнил угасшую курильницу, и в воздухе повеяло тончайшим дыханием алоэ… Закрыв глаза, Стойкий-в-Битве откинулся на спинку кресла, чувствуя, что слишком устал думать и сопротивляться.