Исполин над бездной
Шрифт:
— В настоящее время, ведеор гросс, это не может для нас иметь никакого значения. Религия все равно обречена на исчезновение, отречетесь вы от своего сана или не отречетесь. Поймите, нам вообще ничего от вас не нужно, и мы не хотим с вами иметь никаких дел!
— Это ужасно… ужасно… Ну, а в нормальном порядке, вот как вы с профессором, как Маск с Бондонайком, вы позволите мне поделиться моими признаками?… Ведь это уже не будет антропофагией, ведеор Шорднэм! Я умоляю вас!
— Признаки вашего сознания, ведеор гросс, не представляют ни малейшей общественной ценности. Мне жаль, что я вынужден вас огорчить, но бессмертие не для вас, ваша святость!
— Это ваше последнее слово?
— Да, больше я ничего не имею вам сказать.
Несколько минут Брискаль Неповторимый молчал, совершенно подавленный.
С
— Рульф, дружище! Проводи ведеора гросса к машине!
Выросший как из-под земли Рульф Эмбегер с преувеличенной услужливостью повел престарелого гросса из дому. Вскоре через открытое окно донесся стрекот автомобильного мотора, постепенно затихший в отдалении…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЧУДО В МАРАБРАНЕ
Я думал — ты всесильный божище,
а ты недоучка, крохотный божик…
Пришло лето.
На сардунских бульварах зацвели акации. Берега полноводной Лигары украсились десятками купален, в которых несметные толпы бронзово-смуглых людей искали спасения от убийственной жары.
Арса, любившая в прежние годы загорать и купаться, в этот раз вообще не выходила за пределы отцовской усадьбы. Дни она коротала у себя в комнате с книгой, при спущенных шторах, а по вечерам спускалась в сад подышать свежим воздухом.
Ее мучила безысходная тоска. Прошло больше месяца с тех пор, как она наскоро простилась с Рэстисом Шорднэмом в гостинице «Кристалл» и вернулась к отцу, и за все это время ее странный друг не порадовал ее ни единой весточкой. Первые дни Арса терпеливо ждала, понимая, что события в Марабране и в Ланке целиком поглощают Рэстиса. Потом она узнала из газет о том, что Профессор Нотгорн тяжело болен и что его перевезли из Ланка в лучшую клинику столицы. В душу ее снова вкрались сомнения, и она не могла решить, кого ей следует считать больным — настоящего профессора Нотгорна или Рэстиса Шорднэма, оказавшегося в дряхлом теле старика. У нее не было никаких веских доказательств, что бородатый гигант, уверявший ее, что он и есть настоящий Рэ Шкипер, не лгал ей. Арса загадала: если он не лгал, то, поместив старика профессора в больницу, обязательно навестит ее в Гроссерии. А если не придет, то, значит, он подло обманул ее, значит, он не бывший токарь Рэ Шкипер, а сам профессор Нотгорн, похитивший тело у ее доверчивого друга.
Бородач не пришел — ни в первые дни, ни в последующие недели. Уже уверенная, что ее жестоко обманули, Арса все же со дня на день откладывала посещение больницы. Мысль, что в ней умирает именно бедный Рэстис, страшила ее. А потом все кончилось: как взрыв бомбы, грянуло известие о смерти великого Нотгорна.
Хоронили ученого с большой помпой, хотя и без участия чинов Гроссерии. На этот счет в завещании Нотгорна было ясное и категорическое распоряжение: похороны должны быть гражданские, без религиозных обрядов. Брискаль Неповторимый выступил по этому поводу в Сарде с пространной проповедью, в которой простил гениального безбожника и заочно благословил его погребение в сардунском Пантеоне Гениев. На верующих это произвело очень глубокое впечатление, а вспыхнувшие было неприятные слухи о крайне отрицательном отношении усопшего ученого к гирляндской религиозной общине постепенно заглохли.
Церемонию гражданской панихиды Арса наблюдала по телевизору. С бьющимся сердцем выслушала она выступление Рэстиса Шорднэма и снова после этого несколько дней ждала, что он придет к ней. Но, как писали потом газеты, ассистент и наследник профессора Нотгорна сразу после похорон вернулся к себе в Ланк. Это было последним жестоким ударом.
Что же касается профессора Вар-Доспига,
В промежутках между приездами шефа доктор Канир был мало занят. Отгрузив очередной ящик с деталями, он садился писать скучный доклад его святости гроссу сардунскому о ходе работ над созданием «материонного генератора» (так назывался в докладах гроссу специальный мезонный ускоритель, постепенно возникавший в лаборатории Вар-Доспига). Сочинив доклад, Канир отправлял его с монахом-курьером в канцелярию его святости, после чего либо просматривал от скуки старые научные журналы, либо уходил бродить по площадям и паркам Гроссерии. По вечерам же он бывал неизменным собеседником Арсы, которая терпела его, так как он не был назойлив и умел выслушивать ее жалобы…
— Удивляюсь я вам, доктор, — сказала как-то Арса. — Вы столько лет работали с профессором Нотгорном, а не можете ответить на самый простой вопрос!
— Какой вопрос, ведрис Арцисса?
— Тот, который я задавала вам уже сотни раз! Можно быть уверенной, что сознание Шорднэма одолело ментогены Нотгорна и восстановилось в своем подлинном теле? Иначе говоря, можно быть уверенной в том, что умер именно профессор Нотгорн и что в Ланке живет теперь не кто иной, как Рэстис Шорднэм?
— Вы несправедливы ко мне, ведрис. Я уже отвечал вам на этот вопрос… Да, в Ланке живет сейчас именно Рэстис Шорднэм. Я сам осматривал и подвергал различным тестам аба Бернада. Перед этим я долго изучал и всячески испытывал известного вам Фернола Бондонайка. Если в случае с Фернолом мы могли подозревать подвох со стороны испугавшегося ответственности Маска, то случай с абом рассеял все наши сомнения. Орангутанг Кнаппи, ментогены которого прижились в мозгу аба, при всем желании не мог нас обманывать. Пока в теле аба превалировало сознание обезьяны, аб и вел себя, как обезьяна, и его держали в клетке, как опасного параноика. А когда сознание аба восстановилось, его признали здоровым и выпустили. Правда, в его сознании сохранились многие обезьяньи признаки, из-за этого он по воле гросса сардунского лишился богатого прихода в Ланке и служит теперь в деревушке Аркотте, что возле Марабраны, но и этот факт является горестным лишь для самого аба, для вас же, ведрис Арцисса, он может быть неопровержимым доказательством того, что Рэстис Шорднэм не лгал вам. Он в самом деле унаследовал от профессора Нотгорна колоссальный объем знаний и таким образом из простого токаря превратился в выдающегося ученого!
— Но почему же тогда он забыл обо мне, доктор? Настоящий Рэстис Шорднэм никогда бы так ко мне не отнесся!
Не зная, что ответить, доктор Канир лишь сочувственно вздохнул…
Сумерки сгустились. Арса уже собралась уйти из сада, чтобы приказать монаху-служке подать ужин, когда за оградой сада раздался стрекот автомобильного мотора. Кто-то подъехал к воротам особняка.
— Это, наверное, ведеор профессор! — говорит Канир и торопливо поднимается со скамьи.
Он не ошибся. На каменной дорожке, ведущей от ворот к дому, действительно появляется профессор Вар-Доспиг. Усталый, запыленный, обгоревший на солнце, но вместе с тем необычайно бодрый и довольный собой. Он машет рукой дочери и ассистенту:
— Арса, доктор, здравствуйте! Все скучаете? Ничего, потерпите! Скоро будет так весело, что не будем знать, куда от веселья деваться!..
С этими словами он, не останавливаясь, проходит в дом. Канир чуть ли не рысцой спешит вслед за ним. Арса же, передумав уходить, остается в качалке, в которой она имела обыкновение сидеть. Самодовольный вид отца раздражает ее, и поэтому она предпочитает с ним сейчас не встречаться. Войдя в прохладную гостиную, Вар-Доспиг бросается в кресло и с удовольствием вытягивает ноги. Канир останавливается перед ним в почтительной позе.