Испанский сон
Шрифт:
— Понял… Но это нельзя.
Она посмотрела на Этого — полураздетого, переминающегося слегка поодаль в ожидании, когда можно будет закрыть ворота. Этот скроил понимающую рожу и развел руками.
— Батюшка, — повысила она голос, — не огорчай меня, ладно? Пошли со мною, ради Царя.
— Не пойду. Неприятности будут.
— Ничего не будет. Пошли.
— Нет.
Она схватила Его за руки, потянула за собой… но Он уперся — просто уперся, как осел — и это вызвало в ней неожиданную вспышку гнева.
— Ты!.. не хочешь
— Не могу, дочь. Пойми… тебе потом хуже будет.
— Что хуже будет? Ничего хуже не будет, только лучше! Все будет хорошо! Ну пожалуйста… Батюшка, милый… любимый… сделай, как я прошу Тебя…
Она прижалась к Нему. Она молила Его.
— Сделал Я раз, как ты просила, — глухо сказал Он и слегка отстранил ее рукой, — сама видишь, что вышло из этого… Не хотел тогда — и сейчас не хочу. Не проси меня, дочь.
Ее осенила неожиданная идея.
— Вася, — обернулась она к Этому, молчаливо наблюдавшему странную сцену, — сможешь отвлечь дежурного, чтобы мы прошли через проходную? Ну… вызвать наружу… как в кино показывают… Батюшка, — с приторной лаской обратилась к Отцу, — пошли через проходную, раз уж Ты здесь не хочешь!
— Идем назад, — жестко сказал Отец. — Я уж вижу, что ты задумала… Это не выход.
— Это выход! — крикнула она. — Я все сделала… все документы! Хочешь посмотреть? Ты выписан, понятно Тебе? Выписан! Вот… — Она полезла в сумку, вытащила бумаги, взмахнула ими перед Ним, ткнула Ему в лицо. — Вот, смотри!
— Я знаю, как выписываются, — сказал Отец.
— У нас чемоданы собраны! У нас билеты на поезд!
— Дочь, дочь… — Он покачал головой.
Она опять вцепилась Ему в пальто, мяла бумаги, что было сил тянула Его за ворота. Ноги ее скользили по снегу.
— Ты не понимаешь… Тебя чем-то напичкали…
— Ну уж нет, — вмешался вдруг Этот, — я проследил.
— Что же делать-то, а? — запричитала она в полном отчаянии; заголосила, как деревенская баба. — Ой, горе какое! Что делать, Вася? О-о…
Она зарыдала и опустилась на снег.
Двое — Отец и Этот — подняли ее и подвели к забору. Ее затрясло. В страшном сне она не могла вообразить такого. Все сделала, все предусмотрела — а такого…
— Надо бы ей укол, — озабоченно сказал Отец.
— Мне… укол?.. Мне! — укол!..
Они повлекли ее к корпусу. Она кричала и билась у них в руках.
— Пустите меня, пустите! Батюшка… милый… пошли со мной, Царством прошу… Заветом прошу… руки на себя наложу, клянусь!.. пустите…
— Не ори, — сказал прямо в ухо Этот, — снаружи нельзя… Сейчас выскочат… Замолчи… пожалуйста!
Она замолчала. Сопротивлялась молча — зло, ожесточенно… Их было двое, они были сильнее; они — самый близкий на свете человек и просто друг, оказавший хорошую услугу — насильно волокли ее прочь от мечты, от Цели, которая была уже вот-вот… на расстоянии вытянутой руки… на расстоянии шага…
Она сдалась.
Она потеряла сознание.
День понедельник
Позже, анализируя свой путь, она поняла, что именно тот день оказался переломным. Слишком силен был удар… именно он завершил то, что уже началось, то есть лишил ее остатка иллюзий, надежд на кого-либо, заставил полностью полагаться только на себя… в общем, добиваясь освобождения для двоих, она освободилась сама — и даже то, что последовало за этим, уже не могло существенно повлиять на ее дальнейшую жизнь.
Когда рухнула Цель, она не сразу обрела какие-то ориентиры. Ясно было одно — побегу не быть, а что теперь вместо него, она не успела придумать вовремя. В те первые дни она вообще не очень-то думала над практическими вопросами; ее больше занимали взаимоотношения внутри Царства.
Она меланхолично таращилась в потолок со своей общаговской койки — пожелтевшие синяки оправдывали ее меланхолию в глазах подруг — и думала, вправду ли Отец предал ее, или это только ей кажется. Почему Он?.. Минутный каприз? — невозможно; она так просила Его… Боится опять попасть в тюрьму? Может быть… и за нее тоже… Но ведь она убеждала Его… бумаги показывала… Он не верит ей? Он не верит ей! Он не верит ей…
Или просто не понимает? Как можно не понимать… Делает вид, что не понимает? Зачем? Наказывает ее, преподает ей урок? Если Он предал ее, как себя вести? Ее аналитические способности словно исчезли; они не годились в проблемах такого рода. Мысли спотыкались, двигались по кругу, как арестованные на прогулке. Постепенно она стала выглядывать из этого круга, выбираться наружу, и в какой-то момент она добралась до невеселого вывода, что с Отцом уже давно — если не очень давно— не все так просто, как она продолжала считать по привычке.
Независимо от так и не разрешенной загадки предательства, ее гражданский долг — то есть, ее долг как подданной Царства — заключался теперь во всемерном содействии здоровью Отца. Независимо от наличия или отсутствия у Него душевной болезни, независимо от возможной длительности этой болезни, ее характера и перспектив, она должна быть ближе к Нему, рядом с Ним. Вот оно, время устраиваться в больницу! — когда она это поняла, ей не то чтобы полегчало, но, во всяком случае, жизнь вновь обрела хоть какой-то смысл.
Для начала она стала поддежуривать, как некогда Этот. Готовящийся к пенсии Григорий Семенович, недруг, впервые увидев ее в белом халате, с недоумением приподнял очки, раскланялся и ничего не сказал. Позже он пригласил ее в кабинет — разговор был ни о чем, короткий, официальный; но она задумала предпринять еще одну попытку убедить его. Позже… как можно позже, чтобы он уже попривык к ней как к младшей коллеге… Перед самым его уходом на пенсию. Мало ли — может, по-другому сложится разговор… может, просто разжалобится…