Испанский смычок
Шрифт:
Мы подошли к отелю. Я потянулся к дверной ручке.
— Ты что, не идешь со мной? — удивился Аль-Серрас. — До дома маэстро осталось два шага. А от него до ворот Альгамбры не больше километра.
— Даже если полкилометра. Но в горку!
— Фелю, — нахмурился он. — Это же история. — Он понизил голос: — Не хочу хвастать раньше времени, но я экспериментировал с андалусскими ритмами. Не могу обещать, что ты не услышишь в моих сочинениях отголоски фламенко… Впрочем, я слишком много говорю. — Он посмотрел вдаль, на невидимую Альгамбру, скрытую за каменными
Я тянул с ответом, и он набычился:
— Если бы ты меня позвал, я бы с тобой пошел.
У меня из груди вырвался стон. Ладно, согласился я. Только занесу в номер виолончель.
Когда я вернулся, Аль-Серрас сидел на бордюрном камне, держась рукой за колено:
— Здесь такие крутые улицы, что даже у меня ноги заболели.
— Сам напросился, — буркнул я. — Пошли!
Через час Мануэль де Фалья открывал нам парадную дверь своего дома. Он был одет в официальный белый костюм, как человек, поджидавший гостей. Увы, ждал он не нас, что стало ясно из неуклюжих и многословных извинений Аль-Серраса.
Почтенный композитор держал в каждой руке по серебристой гантели размером с детскую погремушку. В их расщепленные рукоятки были вделаны пружины, так что можно было сжимать рукоятки и одновременно делать небольшие вращательные движения кистями рук. Аль-Серрас бросился его обнимать. Фалья не успел отстраниться, но скорчил такую гримасу, что мне стало ясно: он не оценил порыва моего друга. Позднее мы узнали, что он панически боялся микробов и потому избегал любых физических контактов.
Фалья был бледный и тощий; выпирающие скулы, туго обтянутые кожей; редкие волосы; полоска седой щетины над ушами. На его лице выделялись только кустистые черные брови, с которыми перекликался черный же галстук-бабочка. Свои маленькие темные глаза в паутине морщинок он держал полузакрытыми, что придавало ему заспанный вид. Когда он улыбнулся заученной улыбкой, на висках у него вздулись вены.
Хозяин предложил нам выйти во внутренний дворик, где мы присели на белые металлические стулья. Фалья устроился рядом с Аль-Серрасом, положил ногу на ногу, нетерпеливо потеребил штанину, потом вдруг встал и ушел в дом. Вскоре к нам вышла женщина с подносом в руках.
— Вы прервали его занятия, — сказала она и наклонилась налить мне питье. Тяжелый черный крест, висевший у нее на шее, ударил меня по щеке. — Обычно он работает три часа. Ему оставался еще час.
Аль-Серрас поерзал на краешке стула:
— Еще час?
— Он отошел привести себя в порядок. — Она шмыгнула носом и ушла в дом.
Через несколько минут снова появился Фалья, продолжая сжимать в руках гантели. Солнце ярко освещало двор, и он надел небольшие круглые очки с ярко-синими стеклами.
— Боюсь, мы обидели вашу служанку, — нарушил молчание Аль-Серрас.
— Это не служанка.
— О, извините, — сказал Аль-Серрас. Он никогда не краснел, но сейчас у него на шее вспыхнули два пунцовых пятна.
— Это сестра Мария, — сказал
— Она приходит из монастыря каждый день или живет с вами постоянно?
— Она не монастырская сестра. Она моя сестра. Мария дель Кармен.
— Ну ладно. — Аль-Серрас похлопал себя по колену. — Полагаю, мне следует объяснить, что я пианист.
— Знаю. Я слушал ваше исполнение. Три раза, — произнес Фалья, подергивая уголками губ. — В Кадисе, Мадриде и Париже.
Аль-Серрас улыбнулся и уселся поудобнее.
— Я увлекся сочинительством. Не вдруг, разумеется. Я размышлял об этом уже несколько лет.
Он продолжал говорить, и я позволил себе переключить внимание на осмотр дворика. Но тут прозвучало: «Дон Кихот» — и я вернулся к их беседе. Аль-Серрас смеялся, Фалья сидел с непроницаемым лицом.
— Ну разве это не нелепость? — кипятился Аль-Серрас. — От нас требуют бесконечных повторов и подражаний. Ничего незаурядного. Но тогда лучше уж оставить все старые темы в покое. — Пианист потряс головой, поднял бокал и поднес его к губам.
Фалья снова взялся за свою штанину.
— Я тоже работаю над сочинением на тему Дон Кихота.
Аль-Серрас замер, задержав бокал перед лицом, чтобы скрыть замешательство.
— Для кукольного представления, — добавил Фалья.
— Куклы?! — расхохотался Аль-Серрас и перевел взгляд на меня: — Ты слышал, Фелю? Кукольное представление! Маэстро над нами шутит.
Но Фалья не смеялся.
— И как движется работа? — прочистив горло, поинтересовался Аль-Серрас.
— Почти завершена.
Во двор вошла сестра с новым кувшином в руке. Она наполнила наши бокалы — равнодушно, словно поливала растения. Мой мочевой пузырь был полон, но я заставил себя выпить и второй бокал.
Фалья поднялся и снова без объяснений покинул двор, сжимая на ходу гантель. Аль-Серрас полез в карман жилета, достал фляжку и плеснул себе из нее в лимонад изрядную дозу спиртного. Не успел он спрятать фляжку, как появился Фалья и занял свое место.
— Конечно, есть вечные темы и вечные места, — не умолкал Аль-Серрас. — Взять хоть Андалусию — это же история! Ее надо чувствовать! Каждый, кому довелось слушать «Ночи в садах Испании», поймет, что я имею в виду. — Он сам пьянел от своих слов. — Какие образы, какие ароматы! Я словно воочию вижу луну, сияющую над каменными стенами. Первые прерывистые аккорды фортепиано — это журчание воды, приносящей жизнь в благоухающие жасмином сады! Нервное звучание виолончели…
— Я никогда не претендовал на подобную живописную точность! — неприязненно произнес Фалья, отодвигаясь от нас подальше.
— Ну разумеется, — кивнул Аль-Серрас.
Композитор что-то негромко пробормотал.
— Простите? — переспросил Аль-Серрас.
— На улице Ришелье, — повторил Фалья, — в Париже, я нашел буклет, небольшую такую книжицу с картинками. Об Альгамбре.
— И она привела вас сюда?
Фалья молчал. Тихонько поскрипывали гантели, словно пищала мышь, попавшая в мышеловку.