Испанский смычок
Шрифт:
— И что же это за море?
— Средиземное.
Послышалось шуршание — шорох жестких дамских платьев; женщины зашевелились, едва сдерживая хихиканье.
— А твой отец, чем он занимается?
— Таможенный инспектор, — выпалил я, радуясь, что разговор перешел на безопасную тему. Для настоящей же радости причины не было. — Он умер. На Кубе. Это было большое горе для семьи.
— Уверена, он достойно служил Испании. — Однако и этого ей было недостаточно. — А твоя мать? Она тоже жила
— Нет, в Каталонии. — Мой голос дрогнул. — Да, она выросла в колонии, но позже уехала оттуда.
— Чудесно. И где ей нравилось больше?
Я снова как воды в рот набрал, но глубокие, темные глаза королевы-матери, казалось, требовали от меня честных ответов. Спотыкаясь на каждом слове, я выдавил из себя:
— Маминого дядю казнили. К тому же в тех краях много всяких болезней. Она не хотела возвращаться туда. Даже когда папа был еще жив. В Испании ей, разумеется, лучше.
За моей спиной раздался голос графа, я оглянулся — за локоть его придерживала осиная дама.
— Фелю, но почему ты ничего не говоришь о занятиях музыкой? — неуверенно произнес он.
Королева-мать жестом велела ему отойти. Две собачонки засуетились подле ее ног, коготки их маленьких черных лапок возбужденно стучали по полу.
— И все же меня больше интересует, что собой представляет этот мальчик, даже если где-то рядом находится его виолончель.
— Но у меня нет своей виолончели, — смущенно пробормотал я.
— Как так?
Граф положил руку мне на плечо, тем самым давая понять, что мне следует помолчать, но королева-мать успела услышать мои слова.
— Что ж, если нужно, королевский скрипичный мастер сделает тебе виолончель. Это будет мой подарок по случаю твоего приезда в Мадрид. Разумеется, если ты не настаиваешь на немецком или итальянском инструменте.
— О! Я предпочитаю испанскую виолончель. Благодарю вас.
— Очень хорошо, — сказала она, довольная тем, что разговор закончился эффектной нотой.
Граф Гусман велел мне повторить разговор с королевой-матерью для графини, когда я присоединился к своему новому учителю и его жене на обеде в их королевских апартаментах. Так было не один раз в течение последующих лет, после чего я возвращался в небольшую комнату этажом выше, которую делил с юношей из небольшого городка под Лиссабоном, обучающимся на архитектора.
— Прекрасно, по крайней мере, мы всегда будем знать, о чем думает этот мальчик, — засмеялась графиня. — В отличие от бывших учеников маэстро Гусмана.
Мне не терпелось услышать об этих учениках, а главное, об их успехах, но тут в комнату вошла дочь графа.
Она была одета в простое белое, облегающее фигуру и слегка подчеркивающее грудь платье, с вырезом, обнажавшим прекрасную,
— Ты никогда не встаешь, когда в комнату входит женщина? — спросила она.
Я вскочил на ноги. Изучая меня с головы до ног, она тем самым продлила неловкость моего положения.
— Когда сидишь, ты выглядишь намного выше, — произнесла она.
— Исабель, — проворчала ее мать, а мне велела вернуться на место. — Послушай эту прелестную историю.
Вновь я вынужден был повторять все сначала: скучный разговор с королевой, неуместное упоминание о семейном горе и в завершение — королевская виолончель в подарок.
Вся значительность и манерность вмиг слетела с лица дочери графа Гусмана.
— О, у нас семейная трагедия? Если бы я знала, что королевский инструмент можно добыть так легко, сама бы поплакалась королеве-матери.
Граф поддержал дочь улыбкой, темная кожа вокруг его глубоко посаженных глаз собралась в складки. Несмотря на физический недостаток, он обладал привлекательной наружностью, был гладко выбрит, со вкусом одет, о чем, несомненно, заботились жена и дочь, служившие ему опорой.
— Я выступала для королевской семьи, как минимум, раз двести, правда, папа? Я имею в виду…
Граф вытер губы салфеткой, отложил ее в сторону и поднял вверх руку, призывая нас к вниманию. Исабель замолчала. Графиня отложила вилку. Я же только что отправил в рот слишком большой кусок, и, начни я его жевать, граф, безусловно, услышал бы это. Мне пришлось проглотить его непрожеванным, я поморщился, ощутив, что он застрял в горле.
— Теперь о серьезном, Фелю, — произнес он. — О королеве-матери. Сегодня тебе повезло, но будь осторожен. Во дворце она единственная, кто командует. Любит музыку, благоволит музыкантам и обожает свои музыкальные вечеринки. Но не делай ошибок.
Я кивнул, пытаясь-таки проглотить злополучный кусок, мое горло все еще саднило.
— Если спросит, кто твой любимый виолончелист, отвечай — Боккерини. Сто лет назад он был придворным композитором, но она говорит о нем так, будто он жил вчера. Если спросит, какой иностранный язык изучаешь, отвечай — французский.
— А это правда, — начал было я, мой рот наконец-то обрел свободу. — Французский и английский и немного немецкий.
— Ответ — французский, — повторил он. — Так, что еще? — Он повернулся к графине. Она не ответила, но он кивнул утвердительно, точно она ему о чем-то напомнила. — Если она заговорит о погоде, отвечай — прекрасная, — продолжал он. — Если о температуре во внутренних помещениях, прикинься озябшим. Каждую зиму не стихают споры, не слишком ли во дворце холодно.