Испанский гамбит
Шрифт:
– Прекрасная мысль, – невозмутимо ответил он.
– А юного Сэмпсона дам ему в помощь. Он будет Пять-б, неплохо? Он весьма неглуп; наверняка поладит с Лондоном, как вы считаете?
– Отлично, сэр, – отозвался майор, обращаясь к мячику. – Очень правильное решение, сэр.
Он отвел туловище назад, размахнулся, вложил всего себя в удар, почувствовав, что клюшка – номер четвертый с железной головкой – встретила упругое тело мяча с решительностью указа Сталина. Мяч – белая, почти невидимая в солнечном свете таблетка – взвился в воздух и со свистом устремился вниз,
– Боже правый, – едва выговорил С., – он упал прямо туда! Холли-Браунинг, вы видели, он упал прямо в эту чертову дырку!
– Да-да, попал прямо в лунку, сэр, – подтвердил Холли-Браунинг, передавая клюшку Дэвису.
43
Ангар
С каждым днем пострадавший становился все сильнее и крепче, поправляясь с замечательной быстротой. Уже через семь дней он был готов отправиться в путешествие. Такое стремительное выздоровление немало озадачило обучавшегося в Лондоне доктора, но для Павла Романова, человека, ставшего в какой-то степени экспертом жизненного пути Эммануэля Ивановича Левицкого, в нем не было ничего удивительного; он уже понял, что старый мастер – человек редкой выносливости и силы духа.
Но Левицкий продолжал хранить упорное молчание.
И вот, одним поздним вечером, его погрузили в машину «скорой помощи» и повезли в аэропорт Барселоны. Когда они туда прибыли, было уже далеко за полночь. Машина заехала в особый, изолированный ангар, расположенный на самых дальних подступах к аэродрому, в нескольких сотнях метров от терминала. Левицкого – насколько он мог различить суетящиеся силуэты в полумгле ночи – поразила царившая там бурная деятельность. Повсюду была размещена охрана из моряков-черноморцев, вооруженных немецкими автоматами.
Оказавшись внутри ангара, Левицкий продолжал сидеть, прямой, как штык, в своем кресле-каталке, с обернутыми одеялом ногами и парой черных очков для защиты травмированного глазного яблока от режущего света многочисленных ламп. Едва имея возможность шевельнуться – гипсовая повязка все еще стискивала плечи, – он сумел разглядеть контуры аэроплана и узнать модель. Это был самолет системы Туполева, четырехмоторный бомбардировщик, фюзеляж которого казался прикрепленным вверх брюхом, а шасси были такими примитивными, что больше напоминали колеса гигантского велосипеда.
– Знатная птичка, – хохотал Романов. – Как раз для таких крупных личностей, как мы с вами.
Им овладел приступ разговорчивости.
– Какая досада, что вы не в состоянии говорить, товарищ Левицкий. Мы вдвоем могли бы вести прелюбопытнейшие беседы. А теперь мне приходится стараться за двоих. Вы знаете, ведь этот аэроплан был специально модернизирован с целью совершения длительного перелета. Добавлены топливные баки, они установлены под крыльями и по всему фюзеляжу. Одна-единственная металлическая птица, которая способна долететь из Барселоны до Севастополя без дозаправки
Он заглянул в лицо старика, надеясь увидеть хоть тень любопытства, и поспешил убедить себя, что заметил ее.
– Вас не удивляет, что вы являетесь таким ценнейшим бортовым грузом? Но это еще что! Вы заслуживаете гораздо большего, товарищ Левицкий.
Процесс слушания утомлял больного старика. Он откинулся на спинку кресла и погрузился в свои привычные полумглу и тишину. Усилием воли он запрещал себе предаваться воспоминаниям, которые порой грозили поглотить его в эти мрачные дни. Он приказывал себе не думать. Думать означало отдаться сожалениям, неопределенному очарованию того, что могло бы иметь место в другом, более благополучном мире.
«Брось это, старик, постарайся быть сильным, – говорил он себе. – Ведь почти все уже окончено».
Казалось бы, пора быть на борту. Иначе зачем бы им прибывать сюда с такой рассчитанной неточностью? Теперь в нем проснулось нетерпение. Может, все дело в наземных служащих? Они сплошь испанцы, которые привыкли двигаться медленно и не знают, что такое спешка.
Но тут до него дошло, что все эти механики, неясные суетливые силуэты которых он мог различить на фоне огромного аэроплана, куда-то исчезли. Вокруг царила непривычная тишина.
Послышался далекий гул автомобильного мотора, над ним склонился Романов, развернул кресло и покатил через ангар по ухабистому гудрону. Чувствовалась вонь нефти и керосина, и, миновав ангар, они оказались в небольшом помещении за ним. Павел открыл дверь, придержал ее коленом и закатил кресло внутрь. Комнатка была не просто маленькая, а тесная, как гроб, и темная, как склеп. Левицкий физически ощущал давление жестяных стен.
– У вас имеется пятнадцать минут, – быстро проговорил Романов. – Затем мы отправляемся.
Левицкий прислушался к его удаляющимся шагам. Дверь закрылась. Сразу стала ощущаться нехватка воздуха. Левицкий ждал, и через некоторое время до него донесся звук чужого дыхания.
– Товарищ Левицкий. – Шепот долетел до него из другого конца комнаты и из дальнего прошлого. – Господи, что они с вами сделали! Как жестоко они с вами обошлись.
Левицкий молчал.
– Я должен был прийти. Не мог не сделать этого. Еще один раз… прежде, чем…
Человек умолк на полуслове и в изумлении уставился на собеседника.
– Вы разочарованы во мне, я вижу. Вы чувствуете, какие сомнения владеют мной. – Он продолжал жадно всматриваться в молчащего старика. – Мне известно, о чем вы думаете. Я не должен забывать о том, что работаю для будущего. И должен быть счастлив этой мыслью. Тем, что у меня есть такая возможность. Ради этого стоит жить. И даже умереть. Не следует раздумывать и сомневаться, если вам предложен шанс стать одним из избранных. Одним из самых сильных.
Левицкий почувствовал взгляд молодого человека и обожание, исходившее из этих глаз. Узнал страсть повиноваться и жажду познания. Он помнил его еще по Кембриджу: юный, одаренный, незрелый, но невероятно честолюбивый.