Испанский дневник
Шрифт:
Газеты раструбили победу. Они пишут о блестящем контрнаступлении, чуть ли не о разгроме и конце фашистского похода на Мадрид.
Рота танков запрятана в оливковой роще у подножия горы Ангелов. Бойцы чинятся, чистятся, заправляются, отдыхают. Они очень воодушевлены качеством своих машин. Броня оказалась нечувствительной ни к ручным гранатам, ни к снарядам легкой артиллерии. Бронебойные пули оставляют даже не шрамы, а только пятна на окраске. Скорострельная пушка очень подвижна в своей башне. Отлично устроены пулеметы. Без отказа работали все моторы.
Есть двое раненных тяжело. Один уже умер. Легко раненные остались в строю. Вот Симон –
Они ворчат на пехоту, но готовы хоть сегодня опять идти в бой. Обещают не делать больше безумных вещей, не выскакивать из танка под пулеметным огнем только для того, чтобы сорвать с дома монархический флаг.
Вечером в театре «Кальдерой» был митинг в честь Советского Союза, с передачей по радио в Москву. Я рекомендовал у микрофона испанских ораторов и сокращенно излагал их речи. Неужели меня слышат там, на родине, в квартирах, клубах, на вокзалах? Я мысленно представлял себе друзей, знакомых и незнакомых советских людей у приемников. В директорскую ложу вошел Ларго Кабальеро с двумя щеголеватыми адъютантами, я его тоже представил радиослушателям… Только кончился митинг – налетела авиация, две бомбы упали у самого входа в театр, убили несколько человек. Еще – у кино «Капитоль». Еще – на очередь у молочного магазина; разорвала несколько женщин, ранила несколько десятков человек.
Мы шли домой, пожарные засыпали песком кровавые лужи на асфальте. Потом полил теплый дождь.
31 октября
Главный натиск мятежников на Мадрид сегодня – по эстремадурской дороге, от Навалькарнеро. Здесь продвигаются конница, пехота и оставшиеся легкие танки.
Оставшиеся – потому что вчера у Гриньона республиканская артиллерия, стреляя прямой наводкой, уничтожила четыре танка и вывела из строя пятый.
Это сделал молодой артиллерист, майор Энрике Больянос, командир батареи.
Он ранен, Мигель приехал к нему в госпиталь в Карабанчель – благодарить от имени генерального комиссара. Больянос, маленький, хрупкий, бледный, лежал на койке, морщась и улыбаясь. Он рискует потерять ногу.
Он совершил дерзкий поступок, нарушил все тяжеловесные и громоздкие уставы испанской артиллерии: он без письменного приказа, без устного, совсем без приказа, без согласования по телефону, по голой личной своей инициативе, исходя из новых обстоятельств боя, обратил огонь на итальянское механизированное подразделение, побил и отбросил его.
– Как так вы проявили подобное самоуправство?! – шутливо спросил Мигель у майора.
– Признаюсь вам, главным образом потому, что мне было жалко терять свои пушки. Итальянцы подбирались к деревне, где стояло имущество моей батареи. Мне стало обидно, вот я и разошелся…
Вальдеморо оставлено, Листер с боем отступает к Хетафе – последнему южному предместью Мадрида. Части у него тают, расползаются.
Здесь взят в плен итальянец. Когда Мигель, желая расспросить, тронул его за плечо, он вздрогнул всем телом: каждую минуту ждет он расправы. Наконец, видя, что с ним обращаются по-человечески, немножко оживает и дает показания. У него документы Луиджи Корси, капрала первой бандеры (полка) иностранного легиона. Крестьянин, рожден в провинции Бриндизи, служил в третьей роте десятого артиллерийского полка. Стоянка полка – Рим.
В конце сентября, показывает он, командир полка генерал Перико лично отобрал его, в числе пятидесяти человек, для секретного
Под Сесеньей Корси командовал батареей из пушек, с ним же прибывших из Италии. Эти самые пушки были раздавлены республиканскими танками. Луиджи Корси всхлипывает и просит верить каждому его слову, потому что он член организации итальянской фашистской молодежи и не станет врать.
Можно поверить перепуганному Луиджи. Он неповинен ни в чем более, чем он сам рассказал. За остальное отвечает его высокое римское начальство.
Из города уезжают все, кто и как может. Развелись дикие шоферы на краденых машинах, они вывозят состоятельных людей за бешеные деньги в Куэнку или дальше по валенсийской дороге. Имущих, но не очень богатых. Очень богатые предпочитают оставаться в Мадриде – ждать Франко.
Шоферы вообще стали во всех смыслах ведущей профессией. Среди начальников и крупных чиновников идут разговоры – у кого какой шофер, насколько предан, останется ли он при шефе или бросит его и предпочтет эвакуировать собственную свою семью.
У моего Дамасо что-то испортилось в моторе, машина стоит на ремонте, я езжу на престарелом комиссариатском «Мерседесе» со случайными дежурными шоферами.
Отель «Капитоль» совсем опустел. Весь персонал ушел на фронт и разбрелся. Мы, последние могикане, перекочевали в «Палас» – огромный, кажется, самый большой в Европе и тоже совершенно пустой отель, Здесь еще немного кормят.
1 ноября
Генерал Варела объявил, что фашистская армия наступает на Мадрид пятью колоннами: по эстремадурской дороге, по толедской через Авилу (Гвадаррама) и через Сигуэнсу (Гвадалахара); пятая колонна – это фашистское подполье самой столицы. Он приглашает иностранных корреспондентов принять участие в торжественном въезде в покоренный Мадрид.
Сегодня бои идут гораздо упорнее. Чем ближе к стенам города, тем больше подымается дух сопротивления и протеста у дружинников народной милиции, У многих среди этих стен живут матери, жены, дети.
Но офицеры бегут. Они внезапно исчезают. Дошло до того, что в некоторых колонах дружинники приставили к ним конвой. В других местах произошли недоразумения; застрелили несколько человек.
Без командиров, без связи, без твердых и ясных приказов началась неразбериха, путаница, стрельба по своим. Один провокатор-офицер приказал артиллерии открыть огонь по Торрехону, объявив, что деревня вновь занята мятежниками. На самом деле там еще были республиканцы. Под огнем своей артиллерии они покинули Торрехон!
Рота танков разбилась на взводы и даже на одиночные машины. Весь день до изнеможения они бродят с участка на участок, сдерживают атаки, исполняют роль артиллерии, создают впечатление обороны. Такая тактика, вообще говоря, дика, нелепа, но что поделаешь в подобной обстановке!
Двое раненых танкистов умирают в больнице. Симон, с ободранной головой, уже опять сидит в машине и дерется.
Правительство ничего не предпринимает для эвакуации хотя бы главнейших государственных учреждений, генерального штаба. Не тронуты с места склады оружия, патронов, снарядов, медикаментов, перевязочного материала.