Испанский дневник
Шрифт:
Южные ворота монастыря открыты настежь. Из них должны сейчас ринуться вверх штурмовые колонны. Но арьергардная группа из-под дома военного губернатора непрерывно, сосредоточенно, метко стреляет прямо по воротам, не дает солдатам выйти из монастыря в атаку.
Это начинает становиться слишком долгим. Унтер-офицер, артиллерист из Пятого полка, приходит на выручку.
Прикрываясь щитком, он выкатывает вперед 75-миллиметровую пушку и начинает прямой наводкой, – вернее, в упор, – стрелять под уцелевшую арку дома, в полутьму, откуда идет фашистский огонь. После каждого выстрела пять-десять человек
В третьем десятке мы перебегаем через мостовую и прижимаемся к стенам домов напротив.
Теперь начинается самый подъем. Его надо делать перебежками вдоль стен, через горячие и дымящиеся развалины, расположенные ступенями.
Мятежники уже оставили эти руины, но еще не догадались, что в них могут быть республиканские солдаты.
За четверть часа в таких перебежках мы поднялись уже шагов на полтораста. Из академии стреляют поверх нас, вниз, туда, где идет бой у дома военного губернатора.
Это очень хорошо. Так можно добраться и до самых стен. Дружинники очень взвинчены, но настроены отлично. Это похоже на игру в прятки. Только нас мало. Пока набралось человек семьдесят. Вся молодежь из Пятого полка и частью толедские патронщики. Двоих ранило при перебежке, одного очень странно – под мышку; он скорчился и прижал рану локтем, как будто держит книгу. Их нельзя сейчас снести вниз, можно только перевязать. Они очень стонут. Снизу перебегают новые ребята. Неизвестно только, кто командует этим делом. По-моему, командира здесь вообще нет.
В первой группе мы взбираемся дальше. На четвереньках или просто нагнувшись вбегаем в какую-то еще построечку.
Что за чудное место! Это был домик для сторожей, что ли. Но он сгорел, вернее – еще горит; крыша провалилась, доски, стропила, балки горят и страшно дымят. Никогда не думал, что можно так хорошо себя чувствовать в горящем доме! В этот четырехугольник без крыши уже набилось, очень плотно, с полсотни человек.
Снизу карабкаются еще люди. Один из наших высунулся вверх, сел на стену домика и машет вниз флагом, призывает. Ах, идиот! Ведь этим он обнаруживает нас!
Не знаю, заметили ли флаг внизу, в монастыре. Но сверху заметили. Стреляют в нас, прямо в кучу. Ведь крыши-то нет!
Крики, стоны, вот уже двое убиты.
Это получился просто загон на бойне – стреляют из винтовок, но через полминуты сюда направят пулемет. Вопли, давка, и мало кто решается выпрыгнуть из мышеловки. Один упал ничком на землю, на горящие, тлеющие доски и выставил вверх зад – пусть уж лучше попадет в зад. Многие подражают ему.
Вдруг что-то ударило по ушам и по глазам. Я упал навзничь на людей, – куда ж больше падать? На меня тоже упали. И что-то невыразимо страшное, отвратительное, мокрое шлепнуло по лицу. Кровь застлала глаза, весь мир, солнце.
Но это чужая кровь на стекле очков. В левом углу каменного загона копошится куча мертвого и живого человеческого мяса. Взрыв был короткий, он продолжается нескончаемо воплями людей. Через полминуты, когда сделалось свободнее, оставшимся стало стыдно перед убитыми и ранеными. Пять убитых и двое раненых – их надо вынести.
Сейчас будет вторая мина, они, наверно, заряжают миномет. Дверную дыру кто-то закупорил собой, но все прыгают через стенку. И через стенку – ну что за черт! – переваливают раненых.
Все катится вниз. Куда же?! Ведь это была только мина. Она может убить одного, ну, двух человек зараз, – это мы сами виноваты, что набились, как икра, как дураки, в одну кучу. Зачем же бежать теперь вниз? Ведь можно остановиться, лечь здесь, дожидаться подкреплений снизу. Ведь жалко же, так хорошо поднялись! Зачем терять то, что уже добыто кровью?
Немолодой боец со значком Пятого полка, высокий, лысый, исступленно ругается, останавливает солдат, тычет им, как пальцем, дулом пистолета в грудь, уговаривает не спускаться. И Мигель Мартинес, озверев от обиды, вытащив пистолет из-за пояса, останавливает солдат, просит, умоляет, он тоже тычет, как пальцем, дулом пистолета в их или собственную свою грудь, он ругается плохими ругательствами своей страны. Но нет, вся группа катится по склону, обратно вниз и еще вниз, еще обратно. Неужели еще ниже? Да, еще. Но ведь здесь уже можно остановиться! Здесь можно окопаться – нет, еще вниз. Еще, еще, еще, еще вниз. И через мостовую, – пушка молчит, пулеметы из-под дома военного губернатора стреляют. И еще обратно, в ворота, в монастырь. Вот теперь всё.
Штурм не удался. Люди жадно пьют, полощут горло тонкими струйками воды из порронов, перевязывают шнурки на сандалиях, заклеивают пластырями ссадины, смазывают обожженные миной места; они рассказывают, перебивая друг друга, что подняться наверх можно, что вот они были там.
Если бы не мина, все бы остались там и поныне. Но мина создала переполох. И тогда все побежали. <…> Никто не помнит, что сам участвовал в переполохе. Может быть, никто сам и не побежал бы. Но ведь это мина создала переполох! Побежали, глядя друг на друга. Чтобы этого не случилось, нужен был командир. Командира не было.
Когда лысый солдат и Мигель Мартинес останавливали бойцов, было уже поздно, И если бы даже раньше, все равно – они не были здесь командирами. Они могли уговаривать, но не могли сплотить бойцов для штурма. Но люди хотят опять идти наверх, к академии. Это сегодня притягивает, тащит к себе. Те самые люди, что скатились с холма, уже теперь, через час, жаждут опять идти на штурм.
Они уговаривают других.
Весь батальон «Виктория» из Пятого полка берется пойти вперед, на новый штурм. Анархисты тоже хотят идти. Начинаются переговоры. Высших начальников нет. Барсело уехал в Мадрид.
Договорились. Батальон «Виктория» пойдет первым, а в затылок ему пойдут анархисты. Все должно быть закончено в полтора-два часа.
Позвонили в батарею за рекой. Она опять начинает стрельбу. Унтер-офицер артиллерист опять палит под арку губернаторского дома.
Опять перебежки через мостовую, опять накапливаемся, опять по тому же пути подымаемся вверх.
Теперь противник слепит и видит нас. Пулеметный огонь очень сильный, кучный. Много раненых.
Но подъем идет быстрее, чем раньше. Старики подбадривают молодых, новичков.