Испанец
Шрифт:
– Потерпи немного, - озорно шепчет Эду, чуть склонившись к Марине.
– Скоро кончится торжественная часть, и мы сможет порепетировать первую брачную ночь.
***
Полозкова была просто куколка. Такая беленькая, такая хорошенькая, такая красивая в шелках и жемчугах, и такая охренительно колоритная испанская невеста, что Анька едва не поскуливала от восторга. Это вам не пляски под Сердючку! Казалось, каждое слово в храме взлетало под самые своды и торжественной музыкой звучало там. Ох, как же это было красиво, торжественно и пронзительно! Даже у Аньки печенка вибрировала,
«Маришка! Ну, ты просто чудо! Все-таки, дождалась своего принца…»
Анька устроилась не в первом ряду, потому что там сидели какие-то рафинированные нафталиновые старушки, наверное, родственницы Эду, кто их разберет, этих сушеных вобл. Глядя на их вытянутые темные лица, на тусклые глаза, Анька усмехалась и думала о том, что Эду-то не дурак, себе-то отхватил розовенькую Маришку, которая уж точно не станет похожа на мумию в таком же возрасте. Сама она была единственным гостем со стороны невесты и раздувалась от гордости, ощущая себя едва ли не на месте матери.
«Все-таки, - умиленно думала она, - это я тебя сосватала Веронике, это я тебя пропихнула в эту Испанию… ну, судьба! Что делается!»
Священник что-то бубнил, невеста серебристым голоском отвечала «si», а у Аньки, снимающей это, вдруг завибрировал телефон.
– Твою разэдак, - ругнулась Анька, потому что на нее начали оборачиваться и неодобрительно шикать. И ладно б телефон был ее - нет, это был Маринкин телефон, с которого на весь Инстаграм велась трансляция ее свадьбы. Пришлось прервать съемку венчания и сосредоточиться на звонке.
– Эк вас всех растревожило, - на экране высветилось слово «мама», и Анька удивилась, отчего это Маринка так тепло именует эту мадам. Мама, хм… Анька уверенно сбросила вызов и телефон замолк.
– Придумаешь тоже, - Анька забралась в настройки и переименовала «мама» в «битюжиху». Подумала еще немного и исправила на «жирную барсучиху».
– Мама…
Однако, маман Марины сдаваться не собиралась. Телефон снова завозился, зажужжал зло и нетерпеливо, и Анька, ругнувшись, приняла вызов, пригнувшись к самым своим коленям, слыша, как на нее снова шикают со всех сторон.
– Ды-а-а, - сквозь стиснутые зубы процедила Анька, - чо на-а-ада?
Голос в трубке изумленно замолк.
– Аня?
– удивленно переспросила Елена Петровна.
– Ды-а-а-а, - таким же гнусным голосом циничного убийцы ответила Анька.
– Чо-о-о?
– Что значит - «чо»?
– Елена Петровна пришла в себя мгновенно, ее голос окреп, и она завизжала, как резаный поросенок.
– Ты как со мной разговариваешь?! И почему ты отвечаешь, я звоню дочери! Дай мне немедленно Марину!
– Ага, дочери, - огрызнулась невоспитанная Анька.
– Спохватилась. Нет больше Марины Полозковой, есть сеньора де Авалос. И она не желает с вами общаться. Категорически.
– Что значит нет?!
– всполошилась Елена Петровна.
– Где она?! Что с ней?!
– Замуж она вышла, - прошипела с ненавистью Анька.
– Все, не мешайте!
Она дала отбой, снова, но не прошло и минуты, как телефон снова завозился в ее пальцах, и Анька, шепотом изрыгая
Елена Петровна рвала и метала. Краем глаза Анька видела, как Эду надевал на тонкий пальчик Марины блестящее золотое кольцо, улыбаясь, посмеиваясь над оробевшей невестой, и как она украшает его руку точно таким же кольцом. Священник пробормотал сакраментальное «можете поцеловать свою невесту», и Эду стиснул свою Марину в объятьях, целуя ее запрокинутое лицо так жарко и страстно, что, кажется, сушеные воблы в первом ряду покраснели от смущения и их потускневшие глаза увлажнились и заблестели.
– Дай мне поговорить с дочерью!
– визжала Елена Петровна.
– Что значит - вышла замуж, за кого?! Если она потом приползет на брюхе, я и не подумаю ей помогать! Сама наворотила дел, сама пусть разгребает!
– Идите нахер, - культурно проговорила Анька и отключила телефон.
***
Вероника нарочно села рядом с проходом.
Она очень волновалась, переживала, что кто-нибудь обратит внимание на то, что у нее огромная тяжелая сумка. Эта вещь была несуразная, не подходящая к одежде Вероники, но там лежал ее камень. Тот самый, которым она собиралась разбить лицо невесте.
Верника время от времени запускала в сумку руку и ощупывала пористый бок камня, пересчитывая подушечками ставшие уже знакомыми сколы, редкие гладкие выпуклости. Она все рассчитала; когда Полозкова - теперь уже сеньора де Авалос, - подойдет ближе, оучая поздравления, Вероника встанет со своего места и тоже вроде как подойдет поздравить… Один прыжок, всего лишь один длинный шаг, и Вероника будет рядом, а потом… два удара в лицо.
Один по глазам, другой по носу.
Этого будет достаточно, чтобы раскрошить нос, зубы, выбить глаза. Если Полозкова останется жива, то Эду всю жизнь будет жить с уродом. С калекой; или не будет… Но сегодня он будет несчастен. Сегодня он познает боль, пожалуй, сильнее, чем Полозкова. Сегодня его красивая юная невеста для него умрет, останется несчастный урод, постанывающий всю жизнь, кривящий лицо из-за переломанных челюстей… И ему останется либо исполнять свой супружеский долг и жить с изуродованной женщиной, либо блудить налево и направо… правда, есть еще вариант разойтись. Но, наверное, Эду не бросит Полозкову, пожалеет. Совесть не позволит. Так и будет жить - глядя на изуродованную жену и вспоминая этот страшный день, который должен был стать самым счастливым…
Когда Эду целовал Полозкову, томно откинувшую назад голову, покрытую мантильей, Вероника отвернулась, чтобы не вскочить с места тотчас же, не рвануть к новобрачным и не отдубасить их обоих своей сумкой. Гул голосов поздравляющих слипся в один ком, и Вероника только по нарастающему гулу поняла, что новобрачные шли от алтаря к выходу.
Крепче сжав ручки своей сумки, Вероника встала, чувствуя, как у нее пересохло от волнения во рту. Она видела лишь их двоих - Полозкову, сияющую от счастья, и Эду, который то и дело прижимал ее к себе и целовал, целовал - томно и долго, так, что неловко было видеть эти откровенные, полные желания поцелуи.