Исмаил
Шрифт:
Исмаил взял лист бумаги и опять написал то же прошение об отставке, подписал его. Солеймани взял его и бросил в ящик своего стола. Сафар уже надел пиджак и собирался уходить. По вечерам он работал у оптового торговца продовольствием, вел его бухгалтерию. Исмаил окликнул его.
— Господин Сафар, вы от меня видели как плохое, так и хорошее, все это прошу суммировать и выставить счет, а набежавший процент покорно прошу скостить!
— Э, друг мой, мне сейчас на работу надо, о чем таком говоришь?
— Я прощаюсь с тобой, дорогой. Завтра ты меня уже не увидишь.
— Что, так быстро — и на пенсию? Никак, хитрец, хлебное место нашел, типа нефтяной фирмы или еще чего-то,
— Успехов тебе, господин Сафар, а я вообще-то ничего не нашел.
Хедаяти, который вдел руку в один рукав пиджака и не попадал другой в пройму другого рукава, наконец, с трудом надел пиджак и сказал:
— Что с тобой, парень, еще чернила не просохли на приказе о зачислении, а ты уже хочешь уйти?
— Я уже ушел, господин Хедаяти!
— Эх ты, ловелас, влюбленный чертов. Мы только к тебе привыкли. Куда ты уходишь?
Солеймани сказал:
— Куда идет — бумажных змеев запускать или там голубей. Нормальной работы нет у него!
Его слова сочетали добрую иронию и насмешку. И Харири, ничего не говоря, подошел к нему, глядя поверх его головы и поправляя на носу очки, передвигая их с места на место, в точности как человек, встретившийся с серьезной проблемой и не знающий, каков будет исход дела.
Когда Исмаил вышел из банка, настроение его изменилось, он словно стал другим. И сам он, и люди вокруг, и как будто бы даже здания изменились. Он почувствовал, что освободился. Но и точка опоры исчезла. Больше не нужно приходить на работу, и не будет зарплаты. Он стал чужим — он, который приходил сюда несколько лет, работал здесь, теперь принадлежал к области воспоминаний. Теперь ему могли сказать: не приходи, не мешай нам. Могаддам мог выставить его за дверь. Итак, все кончено. Теперь нужно думать о будущем. О будущем, о котором он не имел ни малейшего представления. Он не знал, какая судьба его ждет. Вместо того, чтобы идти вверх по улице Саадат, он пошел вниз, в сторону железной дороги. Заброшенная и позабытая будка стрелочника под долгим влиянием солнечных лучей, дыма и пыли потеряла всякий цвет. Железная дорога уходила в дальние дали, блестя под лучами солнца. Он посмотрел в ту сторону, откуда по утрам приходила Сара, невольно вздохнул и сел на рельсы. Он не устал, но был как привязан к этому месту: тяжело, не вырваться.
Он сидел до тех пор, пока не почувствовал легкую дрожь рельс от приближающегося поезда. Поезд шел с запада, с включенными огнями, внушительный и угрожающий. Машинист дал длинный гудок мужчине, который сидел на рельсе и безразлично смотрел на приближающийся поезд. Исмаил встал на ноги, шагнул в сторону и спустился с насыпи. Поезд, словно разъяренное чудовище, проходя по рельсам, сотрясал землю и удалялся. А Исмаил вновь вернулся на улицу Саадат. Жалюзи отделения банка были уже опущены, и свет в нем, в основном, погашен. Он посмотрел на свой пустой стул и стол и прошел мимо. Теперь чувствовал, что устал.
Несколько дней он по утрам выходил из дома в то же время, что всегда: не хотел, чтобы мать узнала, что он — безработный. Она как-то заметно сдала, постарела. В ее глазах был страх перед нищетой. От нужды, от вечной экономии у нее начиналась дрожь. Поэтому Исмаил ни слова ей не сказал и после завтрака не бывал поблизости от дома. Шел, например, в книжные магазины напротив университета, там всегда было людно — с утра до вечера народ стоял перед витринами книгопродавцев и с любопытством разглядывал новые книги. Большинство их было переводами романов и рассказов советских писателей или писателей из других социалистических стран. Провинциалы покупали и уносили книги пачками.
После одного из вечерних намазов Исмаил сидел, слушая тематическую
— Нам по пути?
— Конечно, по пути.
— Тогда прошу вас.
И они вместе пошли по узкому тротуару, отделенному канавой от проезжей части. Тротуар был так узок, что нельзя было идти рядом, и Исмаил шел чуть позади.
— Ну что же, господин Исмаил, как обстоят дела?
— Клянусь Аллахом, не могу сказать, все как-то необычно. Такое ощущение, будто народ понемногу просыпается и начинает двигаться. Слава Аллаху, во время намазов мечети полны, библиотека бурлит, не знаю, как отнестись к этому всеобщему ожиданию.
— Все зависит от милости Аллаха.
— Да, это так.
— Кстати, в Неджефе я удостоился чести посетить Господина, но случая рассказать о вашей проблеме не представилось.
— Благодарю вас, хадж-ага, но я уже сам все сделал.
— То есть?
— То есть подал прошение и уволился.
— Иншалла, все будет в порядке, но как вы теперь будете зарабатывать на жизнь, об этом вы подумали?
— Клянусь Аллахом, нет, хадж-ага, я ничего об этом не думал.
— Сочувствую. А у меня есть одна мысль. Мы хотим открыть кассу взаимопомощи в углу двора мечети, вы готовы были бы заняться начинанием?
— А почему же нет? Даже с удовольствием.
— Конечно, дохода это не будет приносить.
— Я знаю. Но пусть даже без дохода, я буду при деле. Вся моя жизнь — в распоряжении мечети!
— Да пошлет Аллах успех тебе. Это все — испытание.
Хадж-ага остановился и подал руку Исмаилу.
— Дальше не трудитесь провожать, я сам дойду.
— А какой труд, хадж-ага, если позволите, я все-таки дойду с вами до дома.
— Не хочу вас утруждать.
— Какой же это труд.
Работа в кассе взаимопомощи, с точки зрения денег, не шла, конечно, в сравнение с банком, и все-таки Исмаил теперь не был безработным. Он получал достаточное вознаграждение, чтобы отдавать его своей матери — и та ободрилась и успокоилась. Организация работы благотворительной кассы и вообще пребывание в мечети были по сердцу Исмаилу и доставляли наслаждение. Ни мук, ни отчужденности. Он понимал, что его вознаграждение — заслуженное и чистое, и даже сама малость этих денег была приятна. С утра до вечера он был в мечети, либо в конторе кассы, либо в библиотеке. В шутку говорил: «У меня этот мир и следующий — в одном и том же месте». К строению во дворе мечети достраивали верхний этаж, чтобы разместить в нем расширенную библиотеку. В этом помещении устанавливали новые металлические книжные стеллажи, от пола до потолка. Решено было, что в праздник разговения после месячного поста Рамазана откроют новое помещение библиотеки. Исмаил и Джавад готовили программу к открытию. Одним из пунктов этой программы было выступление хора, которого до сих пор фактически не имелось, а если он был, то собирался эпизодически.
Исмаил вспомнил о своем давнем знакомом — Сабахе. Тот ведь был музыкант. Он в составе группы выступал на свадьбах, а один-два раза их даже пригласили на телевидение, и это принесло группе большую известность. Однажды до полудня Исмаил пошел к нему домой. К нему вышел Сабах в рубашке на бретельках, растолстевший и заросший. Он только что проснулся, у него были опухшие веки и хриплый голос. От него пахло мылом и одеколоном, и еще чем-то. Они вошли в его комнату. Здесь все было завешено большими и маленькими фотографиями иностранных певцов — групп и солистов. В центре был большой плакат певцов группы «Биттлз» с длинными волосами и длинными бородами, с расстегнутыми воротниками. Сабах налил Исмаилу кофе и спросил: