Искусница

Хаецкая Елена Владимировна

Краем сознания она все еще понимала, что это лишь кратковременный кошмар, вызванный — возможно — переутомлением, а может и перевозбуждением. А затем и это понимание угасло.

Несколько мгновений Деянира находилась в полной власти этого кошмара…

И тут чей-то голос как будто проговорил у нее в голове: «Дура. Тебе нужно просто открыть глаза. Все это фантазии».

Она сделала над собой усилие и открыла глаза.

Авденаго лежал на мостовой. Рядом валялась дубинка. Одежда

Авденаго была испачкана кровью, он дышал ртом и надувал розовые пузыри, похожие на дешевую жевачку.

А Евтихия нигде не было видно.

Мир оказался абсолютно пустынным, хотя на совершенно иной лад, чем это секунду назад представлялось Деянире. Из мира был изъят единственный человек, который был ей интересен, и все кругом непоправимо потускнело. А этот Авденаго корчился на земле и что-то говорил бесполезное.

И, как это частенько случалось во время пирушек с подгулявшими подмастерьями, Деянира испустила воинственный клич и набросилась на простертого в бессилии противника. Она уселась на него верхом и принялась лупить, не разбирая, кулачками.

— Где он? — кричала она. — Где он? Что ты с ним сделал?

Несколько раз она ощущала под кулаком что-то мокрое: кровь из раны, слезы из глаз. Тело Авденаго неприятно содрогалось, — очевидно, она попадала по раненой груди. Но ей было все равно. Она готова была забить его насмерть голыми руками.

— Где он?

Удар по лицу — наискось по скуле.

Голова лежащего дернулась, стукнула о камень.

— Где он?

Удар по груди. Авденаго булькнул горлом, слабенько плюнул густо-красным, оно размазалось по губам, как помада.

— Где он?

Авденаго вдруг перехватил ее за запястье и сел.

— Хватит.

Деянира дернулась, но обнаружила, что даже раненый Авденаго сильнее, чем она. Побитые подмастерья никогда не давали ей этого понять. Но те были обычно еще и пьяненькие.

— Отпусти, — прошипела она вне себя от ярости. — Животное.

Он разжал пальцы и демонстративно отодвинул от нее руки.

— Я не животное.

— Животное, животное… — мстительно повторяла она и вдруг заплакала.

Слезы потекли по ее лицу так обильно, словно копились целую неделю и наконец нашли повод вырваться наружу. Ее лицо сразу стало мокрым, все целиком, а не только две дорожки, процарапанные вдоль щек. Отсырел нос, с его остренького кончика — о ужас! — закапала влага. Широкой струей слезы бежали по подбородку, щекам, даже, кажется, лоб был заплаканным.

— Животное.

Она чувствовала, что Авденаго обижает это слово, и повторяла его снова и снова.

— Сучка, — сказал Авденаго. — Ты всегда бьешь лежачих?

— Всегда, — ответила Деянира. — Со стоячими мне не справиться.

—

Реально смотришь на вещи?

— Естественно.

— Ха, — сказал он, — закон выживания.

— Что ты сделал с Евтихием?

— Ишь ты, упорная… — Он зевнул, и Деянира испугалась: уж не началась ли у него агония? Когда-то она читала про предсмертную зевоту в очень убедительной газетной статье.

— Эй, не помирай… — Она встряхнула его. — Что ты с ним сделал?

— Понятия не имею, красавица… — честно признался Авденаго и скривился от боли. Положительно, эта девица его доконает.

Глава девятая

Низкое небо не висело, а как будто летело над землей. Дождь то начинался, то вдруг иссякал, но воздух был холодный и влажный; дыхание непогоды проникало под одежду, волосы не высыхали, в легких, казалось, булькала вода.

Евтихий сел, потер виски. Голова у него раскалывалась, его сотрясал озноб, и неприятная слабость охватила тело. Перед глазами плавала серая пелена.

«Жизнь начинается с того, что ты открываешь глаза и видишь мир вокруг себя, — сказал себе Евтихий. — Тот мир, в который выбросили тебя из материнской утробы, мало интересуясь твоими собственными желаниями… И пошло-поехало. Хоть бы раз спросили, хочу ли я этого».

Он заставил себя всмотреться в дождливую муть. Это не была Серая Граница, как он поначалу опасался. У этого мира имелись дороги, лесные заросли, впереди, у поворота, — полянка, похожая на неопрятную плешь, и там дымящий костер.

На границе никто не живет. А здесь явно обитали какие-то люди. И теперь Евтихий — один из них.

Он не спешил подниматься и куда-то идти. Времени у него навалом. Можно, например, подождать, пока пройдет головокружение…

— Эй, ты!

Евтихий поднял голову. Делать этого не стоило. По крайней мере, не так резко.

Перед ним плыла, растворенная дождем, широкая физиономия с огромным сизым носом и вывороченными губами. Нос подергивался, как хоботок, заплывшие глазки глядели зло.

— Эй, ты!.. Ты чей? — повторил грубый голос.

— Меня тошнит, — сказал Евтихий.

Его пнули ногой в поясницу, и Евтихий полетел лицом в грязь.

— Давай, приходи в себя, — прогремел голос с высоты. — Здесь некогда сидеть и мокнуть. Что значит — тебя тошнит? Ты что, не знаешь, что надо делать, если тошнит? Избавься от этого.

Евтихий лежал неподвижно и пытался сообразить: все равно ему или нет. Стоит пытаться встать на ноги, дать отпор, вообще как-то проявить себя — или можно и дальше лежать лицом в луже и просто ждать, пока назойливый тип уберется?