Искры
Шрифт:
Я стал издали смотреть вовнутрь пещеры. Молодыми людьми часто овладевает такое нескромное любопытство. Вдруг на поверхности воды показалось прекрасное тело, чудесное тело! Распущенные волосы падали на свежую молодую грудь. Она с детской радостью играла с волнами в бассейне. Последние лучи солнца падали на ее бледное лицо. Как пленительно было это девственное лицо! Но она повернула лицо, словно не хотела, чтоб солнце своими золотыми устами касалось ее невинной груди. И она показала свою чудесную спину. Это длилось лишь одну минуту. Тело снова скрылось в воде.
Так, «огненные девы» появляются на поверхности Ванского озера, пленяя юношей, которые, горя
Русалка снова показалась над водой. На этот раз она была спокойна и не резвилась. Сидя в воде, она расчесывала свои длинные волосы. Это она, Соня. Мне знакомы эти шелковистые волосы, этот ангельский образ.
И вдруг мной овладело чувство, страшное чувство, которое испытывает преступник, согрешивший перед святыней.
Мучения совести ужасны для сердца еще не утратившего силы жизни. «Я любил эту невинную голубку, — думал я, — но Маро, полудикая Маро, похитила мое сердце, принадлежавшее Соне». Мои размышления прервал человек, который, как мне показалось, шел прямо к пещере. Он с ног до головы был одет в черное платье, сделанное из грубой шерстяной материи. По всему было видно, что это какой-то монах-отшельник. Он шел медленно и спокойно, распевая какую-то грустную мелодию.
Я тотчас побежал к нему и, загородив ему дорогу, сказал:
— Не подходите к пещере, там купается девушка, моя родственница.
— Я иду сюда, — ответил он, — указывая в сторону озера и, бросив на меня пытливый взгляд, удалился.
Но какой был он таинственный! Наверно это один из отшельников, удалившихся от мира в пустынные горы. Когда он немного отошел, запел громче и я был удивлен тем, что он пел не духовную песнь или молитву. Такие песни можно услышать в степях Аравии, когда бедуин одиноко бродит по пустыне.
В ту же самую минуту я увидел, как из-за кустов появилась Сусанна с маленькой ворожеей и подошла к отшельнику-монаху. Монах обнял Гюбби, поцеловал ее, и они все вместе скрылись за холмом.
«Что за странное явление? — думал я. — Что общего между отшельником-монахом и старой гадалкой? Видимо, и песня его имела особое значение, и она-то вызывала скрывавшуюся в кустах старуху. На каком языке он пел?»
Эти размышления меня увлекли, и я не заметил, что солнце уже зашло, в долине уже сгущался мрак, и Соня давно уже оделась и вышла из пещеры.
Подходя к ней, я бы полон сладостных желаний. Мне казалось, что Соня обнимет, поцелует меня, расскажет о своей тоске, скажет много ласковых красивых слов. Но всего этого не случилось.
— Фархат, — сказала она сдержанно-холодным тоном, — найди какое-нибудь место, где бы нас не видели, мне нужно сказать тебе несколько слов.
Мы поднялись на соседний холм, покрытый дикими миндальными деревьями и сели под прикрытием скалы. Оттуда был виден огромный лагерь богомольцев, расположенный вокруг монастыря, освещенный разноцветными фонарями. Издали доносились звуки музыки и пения. Но Соню ничто не привлекало. Она была печальна. Бедная девушка! Никогда я не видел ее веселой…
Сперва она рассказала мне о себе, о своем положении. Лишившись матери, она нашла утешение в брате Степане, который за последнее время чувствовал себя лучше. Но несмотря на это, отец ее решил, что болезнь Степана есть наказание, ниспосланное богородицей, поэтому привез его и отдал в монастырь, где его включили в число «бедняков» богородицы. Она умоляла отца не отдавать Степана в монастырь, обещая ухаживать
— Хорошо, в чем же они виноваты? — взволнованно прервал я ее.
— Я не знаю, Фархат, — ответила Соня, тоже волнуясь. — Говорят, что они злые люди, разбойники, где ни появятся, там сеют смуту, там проливается кровь…
— Я этому не верю, Соня.
— И я не верю, но что поделаешь, не зажмешь рот у того, кто говорит. Когда я услышала все это, мной овладела тоска. Я знала, что и ты с ними, значит и тебе грозит опасность. Глаза ее наполнились слезами. И она, рыдая, продолжала:
— Как только я узнала это, побежала к твоей матери и все ей рассказала, с тем, чтоб она известила тебя об этом… Но она не успела. Она была очень огорчена и говорила: «Пропал мой сын!»
Я был глубоко взволнован и не мог понять, как это священник-армянин, монах-армянин и мой дядя Петрос объединились с каким-то курдским князьком и строили план заговора против тех, которые задались целью служить народу, осушить его слезы. Мне было непонятно, что эти заговорщики могли мириться с невыносимым игом курдского князя, чья поганая нога переступила даже священный порог храма, и подстерегала его доходы, как я это видел собственными глазами.
Однако, Соня боялась не только за меня, но и за Каро и товарищей. «Они хорошие ребята, — говорила она, я их никогда не забуду».
Соня советовала мне немедленно сообщить им о плане заговорщиков и предостеречь их от грозящей опасности.
Уже совершенно стемнело, когда мы с Соней вернулись в лагерь богомольцев. Как я, так и Соня, были так взволнованы и огорчены, что ни о чем другом больше не говорили. Она шла рядом со мной грустная и безмолвная. «Бедная девушка, — думал я, — она теряет сразу два утешения — своего единственного брата, которого отдают в монастырь и того человека, которого она любила и с которым шла.»
Когда мы подошли к лагерю богомольцев, она сказала:
— Доведи меня до палатки нашего дьячка Татоса и удались.
— А он тоже здесь?
— Да. Он приехал со своей семьей и родственниками.
— Разве он женился?
— Уже несколько месяцев как он женился. Надеется стать священником.
— Все повенчались, — сказал я, — один я остался без жены…
— Бог милостив и ты женишься, — многозначительно сказала Соня, и я заметил как по ее грустному лицу пробежала улыбка.
Дьячок Татос читателю уже знаком из предыдущих глав нашего дневника. Этот болван был в нашей школе надзирателем и его ученики прозвали «школьным псом». Теперь он женился и оказывается собирается стать священником! Неужели он заслужил такую честь?