Искры
Шрифт:
– Дети не обязаны во всем соответствовать ожиданиям родителей.
– Родным прощается многое, а вот приемным? Я все еще чувствую себя гостьей в их доме. Переживаю, чтобы не быть в тягость.
– Дурочка, он любит тебя как родную. Сто процентов! – восклицает Данила.
И кладет свою ладонь на мою руку. Всего лишь на мгновение, но этот жест согревает.
– И будет любить, несмотря ни на что. Так уж устроено родительство, – добавляет он. – Уверен, Петрович будет самым лучшим дедушкой для Едропьи!
– Во дурак, – отмахиваюсь
* * *
– Спасибо, что подвез, – говорю я, выходя из машины у ворот усадьбы. Наклоняюсь и пристально смотрю в его прозрачные, как воды океана, светло-зеленые глаза. – Может… зайдешь проведать Огонька?
– Если ты так настаиваешь, – он с радостью покидает машину.
Вот черт. Теперь я действительно волнуюсь. Что скажет отец, увидев нас вместе?
Мы входим во двор, и тут же натыкаемся на него. Батя сидит на ступенях крыльца, будто знал, что придем, и поджидал нас. Взгляд с прищуром из-под тронутых сединой бровей, напряженная складка морщин на лбу, натруженные руки, сцепленные в замок на груди.
– Так-так… – загадочно произносит он, расцепляя пальцы и упирая руки в бока.
Ух, так он выглядит еще строже. Я бросаю взгляд на Адамова, тот расправил плечи, старается выглядеть непринужденно, но на его лице очень четко читается волнение.
– Привет, Петрович. – Он первым собирается с духом и отправляется в пасть к тигру. Подходит, протягивает Бате руку.
Но тот не спешит ее пожимать. Обводит его настороженным взглядом, затем медленно поднимается, оглядывает Данилу, уже возвышаясь над ним, а потом… делает шаг, пожимает его ладонь и сгребает Адамова в свои объятия.
– Какие люди! – Батя хлопает его по спине. – Молодец, что приехал, сынок!
Фух. Ну, ладно.
Я подхожу ближе.
– Папа, – говорю, когда он выпускает Данилу из своих объятий.
– Дочка. – Батя укутывает меня в покрывало из своих сильных рук.
И я погружаюсь в его запах: древесный – после колки дров, травяной – от свежезаваренного чая и запаха хлеба, который он печет сам и делает это лучше всех на свете. До Бати у меня не было отца, поэтому его запах ассоциируется с безопасностью, нежностью и уютом. Я снова превращаюсь в маленькую девочку, которая часто забиралась ему на плечи и смотрела на мир с высоты его роста, ощущая себя защищенной и умиротворенной.
– Я уж думал, забыла дорогу домой! – укоряет меня Батя, расцепляя наши объятия.
– Ну, прости, – пищу я еле слышно. Шмыгаю носом и бросаю взгляд на Адамова. Вид у него усталый, но глаза наполнены светом. – Данила вот… подвез меня.
– Ну, и отлично, – говорит отец. – Вы как раз к обеду. В духовке стоит утка, – он смотрит на часы, – через полчаса будет готова.
– Может, мы тогда пока в конюшню заглянем? – спрашиваю я, кивнув в сторону дворовых построек.
– Огонек будет рад, он соскучился. – Батя оглядывает нас с головы до ног. – Только наденьте сапоги, стоят в теплушке.
–
Мне приходится буквально подтолкнуть Адамова, потому что тот кажется слегка растерянным.
– Петрович напрягся, увидев нас с тобой, да? – бормочет он, когда мы отходим на приличное расстояние.
Я оборачиваюсь, Батя все еще смотрит нам вслед, не отрываясь.
– Мне показалось, наоборот, – отвечаю я. – Он подозрительно вежлив.
– Значит, мне конец. Он все понял.
– Ты о чем?
– Что у нас отношения. Теперь мне предстоит серьезный разговор с ним.
– Нет у нас никаких отношений, Адамов, – напоминаю я. – Мы просто переспали. Так и скажи ему, если спросит.
– И он подвесит меня за яйца в амбаре!
– Мы уже взрослые люди. Делаем, что хотим.
– Меня спасет только клятва в том, что я не касался тебя даже пальцем, – качает головой Данила. Оборачивается, убеждается в том, что с нас все еще не сводят глаз, и дергает плечами. – Придется начать издалека – о том, как ты мне всегда нравилась, как я тебя уважаю, и только потом просить разрешения с тобой встречаться. Уверен, он даст мне ногой под зад, припомнив все косяки, и скажет, что я неподходящая для тебя партия.
– Ты в своем уме? – Я кошусь на него из-под ресниц. – Не надо ничего у него просить. Я все равно с тобой встречаться не буду.
– Это мы еще посмотрим, – уверенно говорит он.
Я толкаю его в бок. Вот упрямец! Хотя это мне в нем и нравится.
– Батя точно срисовал нас, – шепчет Данила, обернувшись еще раз.
– Конечно, он ведь не дурак, – хихикаю я. – С чего бы тебе подвозить меня, если между нами ничего не было?
– Так, значит, ты специально притащила меня сюда, чтобы подставить под удар? – Он подталкивает меня плечом.
– А ты как думал?
Мы словно двое подростков, которым нужно все время касаться друг друга, потому что их тянет словно магнитом.
– Только будь осторожен, – предупреждаю я Адамова, когда мы проходим через амбар, – Батя настолько гостеприимен, что стирает вещи гостей, чтобы те задерживались подольше. Не бросай где попало свои кроссовки!
– Уверен, он постарается избавиться от меня быстрее, – усмехается Данила. Он останавливается у стены, которую я расписала, еще учась в академии. На ней яркие цветы, зеленые стебли и лианы, убегающие под потолок. – Приезжая, чтобы проведать Огонька, я все время гадал, когда же ты ее закончишь.
– Когда-нибудь, – отвечаю я, скользя взглядом по рисунку. – Батя как-то завел очередную шарманку: «Вот, смотри, как ты красиво рисуешь. Может, нужно было после художки в институт, продолжить обучение, а не вот это вот все», и я бросила эту роспись в знак протеста, – я поворачиваюсь к Даниле. – Мы действительно серьезно конфликтовали на эту тему. Он не мог мне запретить и знал это. Но ничто не могло остановить его от того, чтобы продолжать меня отговаривать. Это так обидно, когда в тебя не верят.