Искры
Шрифт:
За столом, под иконами, помощник Ивана Гордеича по работе, такой же бородатый и рослый, как и он, пьяными глазами смотрел на невзрачного каталя Гараську. Тот, уставившись в тарелку, нацеливался вилкой на селедку. Вот он наколол кусочек, но сбросил его черными крупными пальцами. Потом нацелился на другой, но опять промахнулся. Тогда он сгреб пятерней все, что было на тарелке, выбрал злополучный кусок селедки, а остальное бросил в чашку с квашеной капустой.
А перед Дементьевной уже плясала и кривлялась красная, как калина, Гаращиха,
Леон стиснул зубы, отошел от окна и решил пройти по поселку, посмотреть, чем занимаются другие. Услышав шум в хате деда Струкова, он вошел в нее и остановился на пороге.
В хате было полно народу, стоял густой дым махорки. Посредине за низким круглым столом сидели игроки. Не шевелясь, не роняя ни одного звука, они, как зачарованные, смотрели на разложенные на столе, на коленях почерневшие карты лото, накрывали называемые банкометом цифры тыквенными семечками, картонками, и каждый то и дело посматривал на соседа — нет ли у того «квартиры».
Ермолаич, дымя прилипшим к губе окурком, сидел на табурете, шумел в сумке «бочонками» и бойко называл номера:
— Десять! Пятерка! Шалды-балды! Барабанные палочки!
Кто-то удовлетворенно протянул:
— Ко-он-чи-ил…
И ожили игроки, загалдели, щелкая языками, сожалея, что не дождались желанного номера.
— Ах ты ж, чертово дело, а! Пять квартер было!
— Постойте, постойте, я давно, кажись, кончил, — засуетился дед Струков. — Я ж в передвижку, язви ее.
— Двигал бы, а выигрыш мой, — строго сказал его сосед и сгреб к себе выигранные медяки.
Ермолаич, заметив Леона, спросил:
— О, Лева, что это у тебя за повязка? Проходи, садись. Ты на заводе…
— Пять было, крикун? — проверял кто-то выигравший номер.
— Было… Ты на заводе был? Как там? — расспрашивал Ермолаич Леона, складывая «бочонки» в сумку.
Леон стоял, злыми глазами смотрел на игроков и молчал. Ермолаич смутился, поворочался на скрипучей табуретке и сбросил с губы окурок.
— Сынок, зубы, что ли? Как там в нашем цеху? — спросил дед Струков у Леона.
— Крикун, заснул?
— Один! — начал новый круг Ермолаич. — Девять!.. Левка, бери карты!.. Три-перетри!
Леон круто повернулся и пошел прочь.
— Дедушка!.. Леон, куда ж ты?.. Туды-сюды!.. Левка! А пошли вы к черту! — выругался Ермолаич, швырнув сумку с «бочонками», и встал. — Расходись все не медля! На заводе такие дела, а у нас будто других и занятий нет!
Дед Струков сложил свои карты и бросил на стол.
— Правильные слова, Ермолаич. Левку, может, казаки нагайкой хватили, потому голова у него перевязана, а мы…
Рабочие некоторое время сидели на своих
Леон возвращался домой, и в груди у него щемило от боли. Как же можно продолжать забастовку? Чего можно добиться, если люди ведут себя так, будто ничего и не случилось, если даже Ермолаич, член забастовочного комитета, играет в лото?
Дома Алена и Ольга встретили его тревожным вопросом:
— Где ты был? Луку Матвеича арестовали. По поселку разъезжают казаки. Многих взяли уже.
Леон зло посмотрел на них и с ожесточением ответил:
— Нас всех арестовать надо! За то, что жизнь свою в лото проигрываем, что Луку Матвеича не отбили от казаков!
У Ткаченко собрались Ряшин, Вихряй, Ольга и Щелоков. Леон пришел последним.
— А где Александров? — спросил он.
Но где был Александров, никто не знал.
Ряшин сел за стол, задернул окно занавеской и сказал тихим голосом:
— Начнем. Надо обсудить обращение к рабочим и требования к дирекции завода.
— Покажи, что ты написал, — попросил Леон.
Ряшин молча подал ему исписанные мелким почерком листки тетрадной бумаги. Леон прочитал про себя требования, кольнул взглядом Ряшина и обратился к товарищам:
— Вы читали уже?
— Я говорил Ивану Павлычу, что надо сказать о восьмичасовом рабочем дне, а он говорит, что, мол, еще рано это требовать, — ответил Ткаченко.
— Я говорила Ивану Павловичу про самодержавие, а он высмеял меня, — обиженно проговорила Ольга.
Леон достал из кармана листовку Луки Матвеича и положил ее на стол перед собой.
Все напряженно ждали, что он скажет.
— О восьмичасовом дне ничего нет, про самодержавие, про свободу — ни слова, — перечислял Леон. И думал: «Как же поступить? Ряшин гнет свое. Луки Матвеича нет».
Ряшин нетерпеливо ворочался. Он видел, что Леон сличает написанный им текст с листовкой, напечатанной на стеклографе, и догадался, что это мог сделать только Цыбуля. Еле сдерживаясь, он наконец сказал:
— Дорохов, я председатель и несу полную ответственность за свои действия перед рабочими. Я уже говорил вчера, что некоторые из предложенных здесь Цыбулей заявлений могут отпугнуть от нас все общество. Надо пока говорить о повседневных, всем понятных нуждах рабочих, а не витать где-то в облаках общей политики и будущих благ.
— Не согласна я, — решительно заявила Ольга. — Как это не думать о будущем? А остановка завода — это, по-вашему, не политика? А протестовать против кровавой расправы полиции и казаков с рабочими — не политика? Это и есть та самая политика, про которую говорил товарищ Цыбуля.
— Правильно, Ольга, — поддержал ее Ткаченко. — К нам прибыла казачья сотня. А кто ее послал? Власть, значит — правительство, самодержавие. Вот и выходит, что мы уже начали борьбу с самодержавием, а не только с хозяином завода. Так я понимаю.