Искатели
Шрифт:
За их каретой летели маленькие виртуальные ангелы. С обочины дороги кричали, приветствовали зрители. Вице-королева о чем-то говорила, кивая своей прической-башней; конечно, напутствовала дочь в дорогу, давала последние советы. Та что-то почтительно отвечала:
— Да, мамаша!.. Вот были времена: в лом казалось просто до корабля добежать и отплыть куда хочешь.
— Да ладно тебе, дочка, красиво зато. — Бывшей Августе, а теперь вице-королеве, пришлось говорить громче. Ее заглушили звуки оркестра, мимо которого они проезжали.
— А как назвали пьесу?
— Вроде бы никак. Так и не назвали.
— Тяжелое
— Любили понеудобнее. Кажется, тогда даже силиконовые сиськи носили.
Возле новенького корабля поднималось виртоизображение высокой-высокой стены античного театра. Между ней и толпой зрителей лежала красная дорожка, она тянулась до корабля, до сходней, как было принято в шестнадцатом веке.
Роботы-оркестранты радостно затрубили. Диана теперь шла впереди, в пышном платье со шлейфом. Его, за неимением здесь детей, несли два маленьких блестящих робота, одетых пажами. Сверху глядели евриальцы, свисали их головы.
Евриальцами их называли, конечно, люди. Сами они не говорили совсем. С людьми общались с помощью специальных приборов, а между собой — вообще, неизвестно как.
Непонятно откуда раздавались странные звуки: преувеличенно громкий голос, невнятное бормотание, потом совсем уже непонятные клекот и царапанье; наконец, скрипучий крик попугая.
"Эта бедная невинная старая птица", — сказал какой-то гигант и вздохнул.
— Что это? — поинтересовалась Диана.
— Кто-то в радиорубку залез, — отозвалась сзади Августа. — Испортят генрепетицию, мутанты!
Виртоустановка расширила море, теперь уже океан, необычно большой для этого мира, грандиозный даже. Над горизонтом висели облака, и откуда-то извне слепили будто настоящие солнечные лучи. Казалось, что Диана действительно уплывает куда-то далеко-далеко.
Корабль, уже совсем готовый, наклонившись к воде, стоял на стапелях, деревянных полозьях. С кормы его удерживало несколько туго натянувшихся тросов, по-морскому, "концов". Из люков появлялись и исчезали там действующие лица.
Суровая плазмосварщица, изумив местных зимовщиков и качнув своей прической-башней, поцеловала свою уплывающую в далекие края сценическую дочь в семилоровую корону.
В этом спектакле по собственной пьесе Хлыщ так и не стал благородным идальго. Стал арапом-слугой, а пока, до выхода на палубу, она же сцена, выполнял обязанности режиссера. Несмотря на статус слуги, в праздничном бархатном берете с павлиньими перьями, вымазанный черной краской он сидел в комфортабельном кресле на специальной плавающей платформе с минимегафоном. В речи его теперь возникла начальственная интонация.
— Ну, слава труду, построили, — громко вздохнул он в мегафон. — Как будто бы просто деревянный корабль, вроде большой бочки на воде, а сколько усилий, трудозатрат!..
Из "марса", бочки на вершине грот-мачты для наблюдателя-впередсмотрящего, высунулся Ахилл.
— Слезай оттуда, — закричал режиссер Хлыщ. — Слезай! Ты внизу играешь. Забыл свою роль?
Из воды возле сходен вынырнул Конг, загримированный Посейдоном, с трезубцем и зеленой бородой. Ухмылялся, стоя по пояс в воде.
— Начинаем! — закричал и сердито махнул своим микрофоном Хлыщ. — Всем покинуть борт!
Вице-королева Августа по-мужски размахнулась и с силой метнула
По колено залитые приливной волной зимовщики и зрители, позабыв про аплодисменты, закричали "Ура". Вице-королевские мушкетеры и пираты потрясали алебардами и абордажными саблями. Кто-то даже выстрелил вверх.
— Поднять паруса! — заглушил всех Хлыщ.
Включился мощный ветродуй. Вихрь взметнул много лет лежавшую пыль. Захлопали незакрытые ставни, с крыши посыпались мусор и песок. Панически закружились в воздухе воробьи и голуби.
Впервые появившийся здесь ветер устремился вперед, понесся над поверхностью моря. Оживил его, погнал перед собой волны. Сразу как-то по-другому запахла вода. Ветер метался внутри астероида. Закачались пальма и кусты на острове, трава и деревья за городом.
Опять качнулся на воде корабль, зашевелился за его кормой флаг Венецианской республики, он так и остался там от прежнего варианта пьесы. По вантам побежали матросы. Ветер стал сильнее. Все здесь впервые увидели зрелище распускающихся парусов.
Совсем внезапно день погас. Наступил такой неожиданный внеурочный мрак. Только на пристани, обозначая ее контуры, горели плошки с маслом. На самом деле, конечно, — плазменные светильники. С грохотом ударили залпом пушки на борту галеона, осветив лица зрителей и розовый пороховой дым. На острове, теперь Ямайке, тоже словно откликнулись пушки. Оттуда поднялись вверх огненные ракеты, и с грохотом стали лопаться вверху, осыпаясь разноцветным огненным дождем. Взлетали и косо летели, некоторые ударялись о небо. Одна, ударившись, даже взорвалась.
— Салют! — крикнул кто-то. Оказывается, гомункулус Карл. Выпивший больше, чем обычно в этот праздничный день, одетый шутом, с погремушкой и в колпаке с бубенчиками.
— Не салют, а фейерверк, — громко поправил его в мегафон Эпильдифор Хлыщ.
На холме за городом вспыхнули огненные вращающиеся колеса. Вдалеке светилось золотым светом виртуальное небо над виртуальным горизонтом. По небу ветер, будто облака, нес пороховой дым.
— Самые древние изделия из пороха на земле, — счел должным прокомментировать Эпильдифор. — Вот так же древние китайцы развлекались: как и мы набивали бамбуковые стволы свежеизобретенным порохом и запускали в небо.
— И кислорода не пожалеем! — воскликнула Августа. Теперь она сверкающей колонной возвышалась над толпой. — Давай, отжигай! — И умолкла от неожиданности.
Так же внезапно день включился вновь. Всё внутри астероида теперь было заполнено дымом и необычными для этого места запахами.
— Ну вот. — Режиссер Хлыщ встал посреди пристани и почему-то протянул руку к "Млечному пути", будто показывал его. — Типа, занавес. Итак, пьеса! "Отелло, мавр венецианский".
Сначала никто не понял, что случилось. Что-то жутко громыхнуло, вспыхнуло. Грохот, будто не вместившийся здесь, внутри, оглушил всех. Через секунду стало понятно, что это взрыв, взорвался корабль.