Искатель. 2014. Выпуск №8
Шрифт:
Реальность и мир, каким его знала девушка, безнадежно ускользали, вытесняемые безумием гармоний, что возникали резким диссонансом в течение той или иной мелодии. Но реальность — это всего лишь воссоздание нашего самосознания, личного восприятия окружающего мира, зеркальное отражение, в котором все детали, подобные отблескам разума, подчинены воле и мысли. Могла ли девушка терять это видение? Могла, если при этом теряла собственное я. Мотивы приобретали все более дьявольские черты, но разве и это было важно, если Флорентина, как никогда ранее, приблизилась к истинному, непреложному знании)?
Грудь стесняло всеобъемлющее чувство воссоединения, как если бы она вернулась в родной дом после невыносимо долгой разлуки, где ее встретили теплые и округлые руки матери
Если бы она могла вернуться в раннее детство, точно в тот роковой день, когда ее отец окончательно покорился року, девушка бы поразилась их подобием, нет, не внешним и родственным, а скрытым, подсознательным. Крайняя пытливость туманных; взглядов, острота несколько искаженного восприятия, безотчетная внутренняя борьба — вот что поначалу объединяло их. Но если бы она решила немного подождать, то стала бы свидетельницей того, как два столь похожих друг на друга состояния вдруг преобразились, будто с них слетел налет мимикрии, обнажив настоящее положение вещей.
Что же лежало в основе противоборства ее отца со смертью? Не боязнь ли неизведанного и, как следствие, страх и страдание? Было ли у него желание постичь суть вещей, разобраться в строениях форм, немного приблизиться к разгадке всего мироздания? С мужеством, полным достоинства, он принял схватку, а в застывших глазах его горела печать победителя. О, как счастлив человек, пребывающий в блаженном неведении!
И не его вина в том, что эмоциональное начало преобладало в нем, определяло его вкусы, интересы, мечты и стремления, что благословенная природа избавила его от тягот познания, мук и терзаний сокрушительных открытий, что обман сделал легкой и героической его кончину. Но судьба не пожалела его дочь, оставшись глуха к мольбам материнского сердца, будто ненасытившаяся гиена, стерегущая не подозревающую об опасности добычу. С каким восторгом и наслаждением она открыла свою бездонную пасть, видя, что жертва с радостью покоряется ей, следует зову жестокого беспощадного рока и сама помогает покорить, одурманить, уничтожить себя.
Но, в отличие от мистера Деллинга, Флорентина не позволяла обману проникнуть в свое сердце, оставаясь верной истинной тяге к фундаментальному и сакральному знанию. Она желала узреть истину, невзирая на сложный и извилистый путь к ней. Разве в ее противоборстве не скрыто большее мужество, а клеймо торжества не горит ярче в ее серых глазах?
Их пути разошлись еще в самом начале, и никто, кроме самой девушки, этого так и не понял. Они следовали разными дорогами, порой сходясь, порой безгранично удаляясь друг от друга, и все же их объединяло одно: они оба обрели долгожданный покой. Может быть, спустя десятилетия, новые наследники и наследницы войдут в просторный зал, озаренный светом сотен свечей, либо тонущий в предрассветном мраке, чтобы также погрузиться в причудливый мир фантасмагорий и гротескных ощущений, с всеобъемлющим желанием приблизиться, прикоснуться к некоей эзотерической красоте.
Но многое так и осталось скрытым для Флорентины, не замеченным в порыве духовной экзальтации, но от этого не ставшим менее реальным. Она не видела, как на ступенях из лабрадорита с мерцающей голубой иризацией [28] , что амфитеатром обступили древние стены, тут и там появились призрачные фигуры, тени, полностью лишенные материальности, словно призраки угасающего сознания, пришедшие то ли злорадно поприветствовать, то ли, наоборот, приободрить своим незримым присутствием. Смешались времена и народы, не было сословных или возрастных различий, — все поглотило сокрушающее единство. Рядом с Альбертом Великим виднелся Макиавелли, Ансельм Кентерберийский соседствовал с Фрэнсисом Бэконом, а волевой взгляд Рене Декарта скрещивался с пытливым взором Парменида. Общая имманентность связывала их неразрывными путами, они и сами это понимали, судя по насмешливо-философским улыбкам, беспрерывно возникающим на туманных ликах.
28
Иризация (от лат. iris) — цветные оттенки и блики на гранях некоторых минералов.
О, то был час торжества, величия жизни и могущества смерти. Сквозь маленькие окна
Впрочем, Флорентина скорее угадывала их присутствие в собственной душе, чем воочию убеждалась в реальности происходящего, поскольку чувствовала ту внутреннюю нить, связывающую ее с ними, общее начало всего живого, где музыка апологией вырастала пред сияющим ликом девушки. Материальность плыла в пляшущем мареве, а слово реальность окончательно потеряло первоначальное значение.
Не видела девушка и того, что происходило в то время в другой части замка. Не видела, как взволнованная исчезновением дочери миссис Деллинг упала без чувств посреди своих покоев, стоило ей только услышать отдаленные завывания флейт, срывающихся фистулой, точно как на безумных плясках корибантов. Не видела, как, объятая бесконечным ужасом, прислуга жалась друг к другу около спасительной близости каминного огня, дрожа и стеная в неизвестности. Не видела, как скользкий холод проник в самую тихую комнату старого готического замка, пронзая сердце спящей старушки, лежащей на широкой постели среди пышных одеял, саваном укрывших ее немощное тело. Не видела, как мистер Бальдр, озаренный ужасной догадкой, мчался в южную башню замка, сбивчиво умоляя весь мир о прощении и милосердии, но в глубине души мучительно понимающий, что время ушло, он безнадежно опоздал, а девушка потеряна безвозвратно.
В призрачном зале разгорались огни, сама жизнь вливалась в него яркими потоками.
Близилась полночь. На старый замок опустилась ночная тень.
Михаил Федоров
БУДРИЦА-ПУДРИЦА
С возгласом «Посадить — меня!» из зала суда в коридор выскочил адвокат Конкин.
Минуту назад с таким заявлением обратился к суду его подзащитный Будрица. Ни Конкин, ни судья, ни суд в своей практике еще не сталкивались с ситуацией, чтобы просили посадить адвоката, причем просил именно тот, кого этот адвокат защищал.
По коридору прохладно гулял июньский ветерок, залетавший с улицы сквозь распахнутую настежь дверь. Что-то писал на коленке дед, присевший на скамью. Смотрела на мечущегося адвоката моложавая крашеная женщина. Бросали взгляды судебный пристав и вышедший следом за адвокатом прокурор.
Два месяца назад Конкин напряженно ходил по бетонной, в щербинках, дорожке, кроившей его дачный участок пополам, и обнаруживал одну за другой досадные подробности. Дверь в летний домик была открыта: створ треснул у ручки, задвижка врезанного замка согнута, скоба сломана. Навесной замок в сарае сорван. Под навесом все перевернуто. Пропали алюминиевая лестница, стойка для поливалки, коляска для перевозки груза. Он заглянул в домик. Проход на веранде перекрыла куча из кружек, тарелок, кастрюль, сковороды; раскладной мангал стоял без шампуров, а в углу пустовал чан, где он оставил на зиму опрыскиватель и шланг для полива. В большой комнате на полулежали коробки, поверх — одежда с вешалок, книги из секретера. По стенам свисали обкусанные концы проводов. В соседней кирпичной пристройке дверца холодильника раскрыта: на месте морозильной камеры зияла пустота.
Конкин выбрался из домика и, обойдя след кроссовок на земле, опустился на скамью:
— Хоть сидушку не утащили…
Было не по себе: дачу обокрали, обокрали те, кого он по роду своей профессии защищал.
Солнце припекало. Чернозем от жары исполосовало трещинами. Он заметил, что даже одуванчики этой весной не распустились от зноя.
Смотрел на след обуви, яблоню, вишни, кусты смородины и ждал.
Приехавший на «УАЗе» капитан милиции налетел на Конкина:
— Вы же юрист… Понимаете, что тащат все… Цветной металл… И ловить здесь нечего…