Искатель. 1972. Выпуск №3

В

конце марта 1945 года фашистские войска стягивались к Вене.

Ночь. По шоссе двигалась большая колонна: танки и бронетранспортеры, грузовики с пехотой и некогда лакированные штабные машины. Изредка ночное небо разрезала ракета, и при ее тревожном свете колонна казалась гигантской гусеницей.

Навстречу колонне быстро шла закрытая черная машина; она единственная двигалась на запад. Иногда ей приходилось выезжать на обочину, казалось, что вот-вот она свалится в кювет, но машина удерживалась на шоссе и упрямо рвалась вперед. Наконец встречный поток поредел, и сидевший за рулем гауптштурмфюрер Пауль Фишбах прибавил скорость. Он свернул на проселочную дорогу, где ему тут же преградил дорогу шлагбаум, и к машине подбежали автоматчики. Но через секунду дорога была уже свободна, и Фишбах двинулся дальше; по линии, видимо, была дана соответствующая команда, так как последующие посты машину не останавливали, а лишь освещали ее номер.

Черные бараки Маутхаузена встретили Фишбаха тишиной, изредка прерываемой повизгиванием овчарок, темноту прорезали лучи прожектора сторожевых башен. В бараках ни огонька, темно и в помещениях охраны, лишь в небольшом домике светится одно окно. У этого домика и остановил машину Фишбах.

Начальник особой команды Маутхаузена, пожилой гестаповец, допрашивал Сажина. В прилипшей к костлявому телу арестантской одежде Сажин лежал в центре кабинета, по полу растекались лужи воды, у стены темнели фигуры охранников. Когда Фишбах вошел, гестаповец завозился в кресле, делая вид, что встает навстречу, и устало сказал:

— Рад вас видеть, гауптштурмфюрер. Приятно, что начальство не забыло о нас.

Фишбах не ответил, лишь вскинул руку в партийном приветствии и, стараясь не замочить сапог, подошел и положил на стол пакет.

— Невозможно работать, — гестаповец кивнул на Сажина. — Один из руководителей подполья, а я не могу задать ему вопрос, падает без сознания, вот-вот подохнет. — Он усмехнулся, вскрыл пакет, прочитал и спросил: — Сколько вы даете нам времени?

Фишбах пожал плечами и отвернулся.

— Торопитесь убрать свидетелей. Да, коллега, после войны… — начал гестаповец.

— После поражения фашизма свидетели ваших преступлений все равно останутся, — перебил его Сажин. Офицеры не заметили, как он приподнялся.

— Убрать! — отдал команду гестаповец.

Сажин встал на ноги, где-то вдалеке громыхнул взрыв, и Сажин еле заметно улыбнулся. Гестаповец заметил его улыбку и потянулся к лежащему на столе парабеллуму, но Фишбах жестом остановил его, и Сажина увели.

— Вы хотите остаться чистеньким? — гестаповец поднялся и застегнул ремень. — Если вас поймают русские, то они не станут разбирать, кто стрелял, а кто лишь командовал. — Он нажал кнопку звонка, и в

кабинет вошел адъютант. — Поднять весь личный состав, начинаем ликвидацию.

Особняк был сложен из огромных гранитных кубиков, которые, казалось, притащил в парк Гаргантюа. И хотя гранит был серый и массивный, особняк производил впечатление светлое и веселое. Большие окна, красная черепичная крыша с подрагивающим от легкого ветра резным флюгером, широкая парадная дверь и ступени к ней — пологие и тоже широкие.

Небольшой парк, ухоженный, но не строгий; газоны аккуратно подстрижены, но сразу видно, что по ним можно ходить, а розы на низких разлапистых кустах разрешается рвать. Решетка, огораживающая парк, витая, тонкая и несерьезная, через нее может перелезть и пятилетний мальчуган.

К полуоткрытым воротам подкатил черный «мерседес», нетерпеливо гуднул, затем сидевший за рулем Пауль Фишбах легко выпрыгнул из машины и сам распахнул ворота. Перед домом, нимало не заботясь о состоянии усыпанной битым кирпичом дорожки, хозяин лихо развернулся, нажал на клаксон, хлопнул дверцей и широко зашагал к крыльцу.

— Привет, отец! — крикнул мальчик лет двенадцати и, минуя ступени, прыгнул с крыльца на газон.

— Здравствуй, Пауль, — Фишбах подхватил сына, пронес его несколько шагов и поставил на землю. — Где Рихард?

Маленький Пауль пожал плечами.

— Если я скажу, что братец играет в футбол, ты все равно не поверишь.

Фишбах рассмеялся.

— Не осуждай старших, мой друг, — он дернул сына за вихор и взбежал по ступенькам.

— Отец! — Мальчик догнал его и взял за руку. — У тебя гости, отец.

— Это прекрасно, есть с кем выпить…

— Отец… тебе пора взрослеть, — явно кому-то подражая, сказал мальчик серьезно и осуждающе.

— Ты понимаешь, мой друг, — ответил ему в тон Фишбах, присел на корточки и оказался чуть ниже сына, — в моем возрасте повзрослеть нельзя, можно только постареть, — Фишбах поцеловал сына. — Скажи маме, что я приехал и хочу есть.

— Ее, естественно, нет. Мама уехала утром…

— Дай команду по дому, — перебил Фишбах, хлопая дверьми, прошел через несколько комнат и, оказавшись в библиотеке, громко сказал: — Добрый день, господа.

При появлении хозяина гости перестали разглядывать его портреты и поздоровались, лишь один человек недовольно смотрел на большой портрет Фишбаха и, не поворачиваясь, сказал:

— Это не годится, Пауль. Улыбка должна быть, но не такая мальчишеская. — Фишбах остановился за спиной говорившего. — Избиратели могут подумать, что ты несерьезный человек.

— Господин Фишбах, — к ним подошла девушка и протянула бумаги. — Заголовок должен быть вопросительным?

— «Пройдет ли Пауль Фишбах в парламент?» — прочитал один из присутствующих. — Именно так. Мы не должны грубо навязывать свое мнение. Поверь моему опыту, Пауль. В начале кампании надо лишь приучать к твоему имени. Никаких утверждений.

Фишбах кивнул, просмотрел разбросанные на столе бумаги, рассеянно взглянул на свои портреты и сказал:

— Большое спасибо, друзья. Оставьте все, я просмотрю материалы. Извините, но я чертовски устал.