Искатель, 2013 № 11
Шрифт:
— Народные легенды айгусов.
— Понятно…
— Айгусы — родственный тунгусам народ, — сказал Алексей Александрович. — Айгусы населяли эти места, но в тридцатые годы ушли на север. Да так хорошо ушли, что никто больше их не видел.
«КЭЦ» застыл над озером. Оно было невелико, километра полтора в поперечнике, и круглое. Может, когда-то упал метеорит, оставил кратер, а потом вода превратила его в озеро.
— Максимальная глубина — триста сорок метров, — добавил Алексей Александрович. — Сейчас зачерпнем воды, на пробу, посмотрим. — Он встал и прошел
— Говорят, вода эта необыкновенная, — коротко сказала Вика.
Необыкновенная вода… Живая? Та, которая исцелит от ВИЧ-инфекции? Или подарит надежду, что тоже дорогого стоит? Или просто займет время, заинтересует, увлечет? Любое исследование — что аквариума, что пруда за домом, что таежного озера, — дарит открытия. Зачастую эти открытия далеко не мирового значения, но как знать, как знать… В любом случае, у девочки будет большая цель. Полтора километра — это не сорок пять миллиметров, стандартная мишень при стрельбе лежа на биатлонном стрельбище.
Вернулся Романов-реге.
— Сегодня мы возьмем пробы в четырех местах — только для начала. А потом продумаем план работы.
Никто не возражал.
— Я сама, — сказала Вика.
— Разумеется, — согласился Алексей Александрович.
Сама не сама, но мы спустились ниже, в довольно тесную — по сравнению с салоном — кабинку. Там стояла небольшая лебедка, разумеется, с электромоторчиком. Вика подцепила к тросу сосуд темного стекла.
— Это специальная бутылка для забора проб. Клапан открывается автоматически на глубине десяти метров, вода наполняет бутылку, и клапан закрывается, что предотвращает загрязнение. Я тренировалась на прототипе, — объяснила она мне. Видно, не сегодня и не вчера родился этот план.
Вся операция по забору пробы заняла пятнадцать минут — и то лишь потому, что мы не спешили.
Дирижабль тронулся и медленно поплыл к северу. В пятидесяти метрах от берега он опять завис над поверхностью.
Вика отметила место на карте.
— Получается? — спросила она нас, подняв вторую пробу.
— Безусловно, — согласился отец.
Я не ответил ничего. Потому что смотрел, как к нам приближался огненный шмель. Или стрела. Или игла. Или даже вампир. Не очень-то разберешь, какой ракетой тебя собираются сбить, когда видишь ее фас.
Авиаторы видели ракету тоже. Мы начали маневр расхождения, но — не успели.
Куда ударила ракета, я не разглядел. Не до того. Сдернул Вику на пол, крикнул Романову, чтобы ложился, — и сам забился в угол. Угла, впрочем, не было: проектировщик дирижабля предпочитал овалы.
Заработал пулемет, опять не скажу какой, «Корд», «Утес» или устаревший, но по-прежнему смертоносный Дегтярев-Шпагин.
Я не думал, что обшивка гондолы представляет серьезное препятствие для пули двенадцатого калибра. Но пулеметный обстрел — это математика. Вероятность. При стрельбе по воздушной цели очередями преобладает разброс пуль в вертикальной плоскости, потому вероятность попасть в горизонтальную цель ниже, чем в вертикальную, — так, по крайней мере, уверяют баллистики-теоретики.
Из гондолы
Здесь, в нижнем отсеке, в отличие от салона, навигационного табло не было. Если уходим на сорока — хотя бы — это десять, нет, одиннадцать метров в секунду. Но под нами пока озеро, хотя до поверхности уже далеко, сто метров с лишкой, и лишка растет. Шестьдесят три, шестьдесят четыре — ага, тайга под нами.
Пулемет снова замолчал. Вышли из зоны обстрела? Или перезаряжают?
Когда я досчитал до сотни, затеплилась надежда — ушли. Если, конечно, не пустят вслед еще одну «Иглу» — если первая ракета была «Иглой». Дирижабль продолжал выделывать непредсказуемые траектории противозенитного маневра, и я приподнялся не без труда. Осмотрелся. В обшивке на уровне груди и выше — несколько отверстий, все-таки попали. Не зря ложились.
Вслед за мной стал подниматься и Алексей Александрович.
Я тут же лег обратно и только потом сказал:
— Так надежнее.
Романов все-таки сел, но когда и Вика решила подняться, он опять улегся и тоже сказал:
— Рано.
Так мы и пролежали три минуты. Потом Алексей Александрович все-таки встал. А я сел. Торопиться ни к чему.
Романов щелкнул переключателем, установленным на переборке, — не какой-нибудь сенсорной штучкой, а солидным, из тридцатых годов.
— Алло, управление, что случилось?
В ответ лишь негромкий шум.
Романов дважды повторил запрос, но никто не отвечал.
— Я поднимусь в салон, — сказал он нам и ступил на винтовую лестницу.
Я последовал за ним.
В салоне — тоже с десяток пулевых отверстий. Нет, стрелял пулеметчик метко, но целился, в отсек управления. И преуспел. Оба аэронавта были мертвы: даже одна-единственная пуля 12,7 для человека смертельна, а их в каждого аэронавта попало несколько. И разрушений обстрел причинил немало.
Если бы мы находились в вертолете, то погибли бы непременно. А так — живы и даже куда-то летим. Нет, мертвые не управляли дирижаблем, не двигали рычажки. Перед гибелью аэронавты задали управлению команду на противозенитный маневр, и он выполнялся неуклонно.
Романов вошел в отсек аэронавтов, быстро, без сантиментов, освободил правое кресло от тела, сел в него, не обращая внимания на кровь, и взялся за рычаги управления.
— Оболочка пробита, мы теряем гелий, — сказал он совершенно спокойно.
Теряем гелий? Действительно, подниматься перестали. Табло в салоне осталось неповрежденным и работало. Высота четыреста двадцать метров, скорость восемьдесят семь километров в час. Направление полета — запад. То есть мы не приближаемся к Замку, а скорее удаляемся.