Искатель, 2008 № 06

Юдин Сергей Александрович

Но Камо неожиданно серьезно отреагировал на слова Моти, и у них завязался долгий разговор. Как всегда, когда Камо хотел сообщить что-то необычное, это требовало большого внимания со стороны собеседника. Но этот разговор, как потом не раз вспоминал Мотя, стоил затраченных усилий и времени.

Именно тогда и были «высказаны» важные соображения Камо, который активно помогал Моте в его работе. Так, оказалось, что Камо считал: за «обязанностями» Эроса возбуждать чувственность скрывается функция творения первосущности, материи, а ее бог-творец Эрос — это и есть то самое скалярное поле, которое, по теории Линде, породило огромное древо «наших» ветвей мультиверса.

Не зря Эрос говорит у Лонга: «И я вовсе не мальчик, и если я мальчиком с виду кажусь, то на самом деле я Кроноса старше и всех его веков».

Стихотворение Ходановича Мотя нашел, осуществляя поиски «генетического материала», попавшего из романа Лонга в творческие продукты других авторов. Так, очень любопытными оказались и перевод В. Я. Брюсова, и вариант оригинальной комедии «Дафнис и Хлоя» артиллерийского офицера времен Первой мировой войны Павла Муратова, и роман Ю. Нагибина «Дафнис и Хлоя эпохи культа личности, волюнтаризма и застоя». Все это еще и еще раз подтверждало Моте справедливость его оценки фрактального потенциала текста и обогащало понимание первоисточника новыми красками.

Мотя пока не рассматривал явно болезненно-порнографических реплик романа Лонга. Но не потому, что не видел научной ценности такого рассмотрения. Просто эта работа была лично ему неприятна, и он откладывал ее «на потом», благо и без этого материалов хватало.

Вот, например, оказалось, что православная церковь, несколько стыдливо дистанцируясь от демонстрации своего интереса к этому языческому первоисточнику, тем не менее, не открещивалась от него. И Мотя нашел такое тому подтверждение: «Ректор Саранского православного духовного училища протоиерей Александр Пелин выступил одним из соучредителей художественного проекта «Саранск — Санкт-Петербург. Традиции русского авангарда в творческой группе «Кочевье»... В рамках мероприятия состоялась презентация художественного альбома «Дафнис и Хлоя», куда вошла буколическая поэзия саранского протоиерея Виктора Зимина. По словам о. Виктора, цикл лапидарных стихов на темы романа античного автора Лонга был создан в студенческие годы более двадцати лет назад, еще до принятия им священного сана».

Вспоминая время от времени свое последнее посещение «конторы», Мотя, конечно, огорчался невозможностью после этого творческого общения со Стерном, ему явно не хватало понимающего собеседника, хотя утешал он себя тем, что благополучный финал истории о Дафнисе и Хлое гарантирует благополучие их с Катей любви. Ведь Дафнис и Хлоя в книге Лонга — это Мотя и Катя «здесь и сейчас».

Но, вполне точно определившись «в личном плане», ни Мотя, ни Камо, так и не решили «загадку Курье» — как оказалось, они не нашли в тексте эпизода, самого важного для понимания космических последствий их собственных судеб.

Может быть, и по причине своей изоляции от научного сообщества — оно уже начинало приобретать черты мультисоциума, и две отдельные клетки не могли полноценно функционировать вне организма...

Глава IX. Старт в бессмертие

— Как можно такою позднею порою отправляться в такую дальнюю дорогу! Н. В. Гоголь

Несколько лет ничего внешне приметного не происходило с Катей и Мотей. Как и было им обещано, через четыре года Моте выдали заграничный паспорт и они с Катей и Камо раз в год на месяц ездили в Грецию, на Лесбос. И Катя, и Мотя очень любили эти поездки.

Каждый раз, вернувшись в Москву,

они вспоминали, как сразу после приезда, «едва стряхнув дорожную пыль», они шли осматривать свой «огород». И как они сидели за врытым в землю столом, тем самым, за которым их познакомил Доркон, на котором, под жасминовым кустом, был заварен чай и разлит по стаканам и кружкам и забелен молоком, как были выложены баранки, привезенный из России свежий ситный и пшеничный хлеб, крутые яйца, масло и телячья голова и ножки. (Последнее — специально для Камо)... Но месяц пролетал быстро, и они снова возвращались в «болото быта».

Пушкин обозначил такое времяпрепровождение так: «старик ловил неводом рыбу, старуха пряла сою пряжу». Хотя, конечно, ни Мотя не был стариком, ни Катя, тем более, не походила на старуху, но в этой формуле поэта важны не факты, а ритм.

Мотины штудии, Катины хлопоты — все это слилось в монотонный бытовой поток, который годами нес их по руслу жизни. Конечно, всякое бывало, Мотя хорошо помнил, что и у Дафниса с Хлоей «двоякою песнью пела свирель, то войну, то мир возвещая». Была, скажем, одна странная линия Мотиной судьбы, которая с удивительным постоянством порождала как бы случайные пересечения его жизни с мисс Ли Кэни — то в Москве, то во время поездок на Лесбос — пересечения, о которых не знала Катя, но которые никогда не перерастали ни во что большее, чем обмен несколькими удивленными репликами между случайно встретившимися Мотей и Ли Кэни, и неизменного заканчивавшиеся отказом Моти от предложения «где-нибудь посидеть и вспомнить прошлое»... Так что какие бы облачка ни набегали порой на их семейную жизнь, все же «они наслаждались друг другом» и были счастливы...

...В тот год случились лютые даже для России морозы, и Катя несколько дней провела дома — в московских школах уроки были отменены. Невесело ей было. Да и обстановка на работе стала тяжелая — чем-то не угодил начальству директор их лицея Бриаксис, и на него нахлынули разные проверки и инспекции. Поговаривали о закрытии лицея и увольнении всех преподавателей.

Она пыталась поговорить об этом с Мотей, но он слушал ее рассеянно и будто вовсе не замечал, что творилось вокруг — дома было тепло, а Мотя был погружен в какую-то непонятную работу.

И вот однажды ей не спалось. Уже под утро, почти на рассвете, она тихонько пришла в комнату Моти. А он, как частенько бывало, еще работал. Катя молча села у него за спиной.

Мотя оторвал взгляд от монитора и посмотрел в окно. Ночное московское небо было почти ясным — редкие облака вовсе не скрывали величественности бездонной глубины, а сами казались небесными объектами, столь же далекими и вечными, как и крупные зимние звезды. Ему в лицо смотрела бородатая голова Саггитариуса, в точности соответствующая его изображению у Гевелия, а вот лук и стрела скрывались небольшим облаком.

За спиной послышался ласковый скулеж и столь же ласковая скороговорка Кати:

— Эх, ты, бяка-соб-бака!.. Песий морд усатый-бородатый!.. Да-а!.. Вот такой — бородастый и рыкастый, когда гулять хочешь, а Мотя от компьютера оторваться не может... Ой! Хватит!.. Да не лижись ты! Все лицо обслюнявил!.. Ну, все, перестань! И убери когти — халат порвешь! Хватит, я сказала... А то и вправду рассержусь!

Мотя обернулся. На кровати, свесив ноги на пол, сидела Катя, а Камо валялся на прикроватном коврике и пытался лизнуть ей пятку, одновременно раскрывая пузо, которое нужно было чесать другой ногой. Катя решительно оттолкнула льнущего к ней Камо и сказала, обращаясь к Моте: