Искатель, 2008 № 06
Шрифт:
Гости подошли к столу и, как и предвидел пес, начали ухаживать за девушкой. Особенно усердствовал хозяин виллы, но что-то у него не сложилось, что-то она ему сказала такое, от чего он смутился и со всеми гостями ушел, оставив девушке только одного — кудрявого черноволосого незнакомца, тихого и застенчивого, который что-то сделал с какой-то коробкой на столе, и оттуда полилась странная, завораживающая музыка слов...
Девушка села на скамью и слушала, изредка поглядывая в его сторону. Юноша сел напротив, спиной к его лежке, и внимательно следил за выражением лица девушки.
Мелодия льющейся речи сначала
Когда голос изрек: «Была там рядом чаща лесная...» — пес увидел внутренним взором какое-то переплетение стволов и ветвей в глухом углу оврага, а потом и никогда не виданную им настоящую лесную чащобу среднерусского леса.
Услышав: «свежий луг простирался, и на нем, влагою питаясь, густая нежная трава росла», пес в своем сознании обнаружил картину того разнотравья, что покрывало обширное пространство меду ближним лесом и дальней дорогой, по которой в селение приезжали машины.
А когда в воздухе затихли вибрации фразы: «Оба эти ребенка выросли быстро, и красотой заблистали они...» пес осознал, что никаких других картин в его голове нет, а только та, что прямо перед ним: нежная и задумчивая девушка, смотрящая на него с ласковым любопытством, и стройный мускулистый юноша, внимательно и трепетно всматривающийся своими большими, широко раскрытыми глазами, в лицо девушки...
Пес не испугался происходящих в нем перемен. И даже не удивился им. Он всегда ощущал в себе что-то невыразимо присутствующее во всех впечатлениях от внешнего мира. Невозможность осознать смысл этого невыразимого порой тяготила его, но чаще всего он даже не отдавал себе отчета в его присутствии, как в обыденной суете не отдаешь себе отчета в том, что у тебя есть сердце, что по земле ты ходишь на четырех лапах, а тело покрыто густой шерстью.
Сначала он просто почувствовал какое-то облегчение, как будто с души сняли привычно лежащий на ней от рождения камень. Но, освободившись от него, пес вдруг ощутил какой-то пьянящий порыв, переходящий в щенячий восторг! Он осознал свое духовное единство и с этой девушкой, и со всеми людьми, которые, конечно, и всегда были его братьями, но только раньше он этого не осознавал!
И, конечно, прежде всего, он был благодарен именно ей за тот взгляд, который, вместе с музыкой речи, и подарил ему эту новую глубину мира. Естественно, пес решил, и тут же поклялся себе в этом, что теперь не оставит ее одну никогда.
...Когда вернулся хозяин виллы с гостями и действительно был поставлен мангал, и шампуры гнулись от нанизанных на них кусков мяса, и лилась в чаши пахучая красная жидкость, первым погладил пса Доркон. Конечно, полученный после этого кусок баранины пес проглотил, но не доставил он ему удовольствия.
И не стал пес ныкать хрустящие кости, потому что вечером ушел из поселка вслед за гостями, среди которых была и та, служить которой до последнего дыхания он поклялся себе в зарослях жасмина под двумя березами.
Дорога оказалась длинной. Она проходила через большое село Мантамадос, где собаки местных пастухов гнали
В городе сначала было очень трудно — там был помечен каждый угол, каждое дерево, местные псы, объединенные в стаи, не желали терпеть пришельца. Сколько раз, видя оскаленную морду хозяина удобной лежки где-нибудь за гаражами или в подвале каких-то развалин, пес думал: «Ну, вот и все, клятву свою я выполнил — служил ей до конца своих дней...» Но ему везло — он всегда выходил победителем, и хотя тело покрывалось шрамами, он только крепче стоял на земле.
И наконец добился своего — отвоевал щель между заборами парковки и гимназической баскетбольной площадки. И теперь каждый день видел ее — она спешила в гимназию к первому уроку, и он провожал ее взглядом до входной двери. Близко подходить было нельзя — за гимназический забор не пускали не только бродячих собак, но даже и людей, если они не были родителями учеников или приглашенными по какому-то поводу лицами.
Вечером, когда она выходила из гимназических ворот, он сопровождал ее до пансиона, где она жила. И эти пять минут прогулки по еще людной улице были и его добровольной службой, и наградой за нее одновременно. Он и охранял Катю, и любовался ею, ее упругой походкой и гордой посадкой головы. Единственное, чего он не позволял себе — это встретиться с ней взглядом. Такое случалось, но очень редко, и он всегда испытывал почти тот же щенячий восторг, как и при своем преображении в жасминовых кустах.
Скоро, однако, жизнь его снова изменилась. Настало лето, занятия в гимназии прекратились, и Катя перестала по утрам посещать своих «оболтусов». Но, к великой радости пса, она никуда не уехала, а осталась здесь же, устроившись экскурсоводом в местную туристическую компанию.
И теперь пес, не беспокоимый шумливыми гимназистами, долго спал по утрам, а днем бегал в порт встречать паромы, приходившие из Пирея, Салоник, Лемноса, Самоса и привозившие в город туристов, среди которых встречались и русские группы. Их-то он и ждал с нетерпением! Ведь к ним всегда приходил кто-то из экскурсоводов (и чаще всего именно Катя) и начиналось духовное пиршество!
Он видел Катю, слышал музыку русского языка, узнавал новости и расширял свой словарный запас. Ведь теперь ему стало доступно знание не только полученное из собственного жизненного опыта, но и услышанное от людей. И жажда этого знания оказалась и сладостной и томящей.
Скоро в порту к нему привыкли. Катя теперь считала его своим другом, и, ожидая окончания швартовки очередного парома, дружески трепала его за уши и угощала специально для него принесенным кусочком сыра.
Из-за своей необыкновенной привязанности к туристам он стал даже одной из достопримечательностей острова. (Это, между прочим, полностью решило его проблемы с пропитанием. Теперь он всегда был сыт, а в нычках лежали не сухие кости, а специально изготовленные питательные концентраты в форме костей, которыми его награждали туристы).