Искатель, 2005 №6
Шрифт:
Ничего не сказал на это Дмитрий Валентинович, к себе пошел. А в спину стучало яростное:
— Гордыню тешить — судьбу искушать! Не нами говорено, не нам и спорить.
— Дура! — прошептал Дмитрий Валентинович и закрыл калитку.
Следующий час он бесцельно слонялся по участку, потом сорвался и побежал. Распугивая мальчишек, промчался по улице и, как заправский прыгун в высоту, с ходу одолел забор из рабицы. Прижав руку к сердцу, Дмитрий Валентинович остановился перед человеком, возлежавшим в шезлонге.
Человек оценивающе посмотрел на забор и молвил
— Подправить надо, а то сигают все кому не лень. — Пошевелился, будто раздумывая, вставать или нет, но все же поднялся и направился к забору. Ухватившись за кол, неожиданно легко выпрямил его, и ощетинившаяся ржавыми закорючками проволочная сетка взметнулась на полутораметровую высоту. Такую преграду Дмитрий Валентинович не смог бы взять, даже если бы у него унесли весь урожай: и свеклу, и хрен, и редьку…
— Семеныч, спасай! — выдохнул он.
В данный момент все надежды Дмитрий Валентинович связывал с этим вальяжным мужчиной с седыми висками и орлиным профилем — с Владимиром Семеновичем Маховым.
Два последних года, как на пенсию вышел, Махов безвыездно проводил лето на своем участке, не слишком заботясь о том, чтобы что-нибудь вырастить на законных шести сотках. С него было достаточно походов по грибы и нескончаемой рыбалки. В промежутках между тем и другим он предпочитал всем садово-огородным развлечениям безмятежный отдых в шезлонге с книжкой в руках. Разумеется, иногда он засучивал рукава, но лишь тогда, когда откладывать «на потом» становилось невозможно. Крышу подлатать, колодец почистить… Получалось у него все споро и справно, но стоило уложить последний лист шифера или достать из колодца последнее ведро с песком, как Владимир Семенович снова становился сибаритом. Это превращение поначалу вызывало недоуменное негодование окружающих, от зари до зорьки пахавших на грядках. Его попробовали образумить, но Махов сказал: «Отзыньте!» — и все «отзынули». Ослушайся такого! Глянет из-под бровей — пот прошибает. Оно, впрочем, и понятно: до пенсии занимался Владимир Семенович искоренением преступности, был опером, причем, поговаривали, специализировался на убийствах.
Несмотря на возмущающее дачников безделье Махова, в другой области он пользовался среди них непререкаемым авторитетом. Произошло это после того, как бывший опер помог отыскать украденную ручную газонокосилку. Счастливый владелец вновь обретенного агрегата разнес эту весть по кооперативу, и теперь к Махову постоянно обращались за помощью: где воровство, где драка с побоями, где собака кусачая…
— Спасай, Семеныч! — повторил Дмитрий Валентинович.
— А что случилось?
— Капусту срезали!
— «Атрию»?
— Ее, голубушку.
— Поздравляю.
— С чем?
— Так ведь свобода, братец!
— Не нужна мне такая свобода. Помоги, век благодарен буду.
— А чего теперь дергаться? — Махов стал бочком-бочком продвигаться к шезлонгу. — Она же у тебя поздняя, так? Срезать рановато. Найду — все равно выкидывать придется.
Дмитрий Валентинович заступил бывшему сыщику дорогу:
— Ты не капусту, ты мне этого мерзавца
— И что ты с ним сделаешь?
— В глаза посмотрю, — сказал Дмитрий Валентинович так, что было ясно — взглядом он не ограничится.
Махов тяжело вздохнул и махнул рукой:
— Ладно, пошли.
По дороге Дмитрий Валентинович поведал свою невеселую историю. Не скрыл, что трясся над «Атрией», как ювелир над яйцом Фаберже. Ходил гоголем, ни с кем рассадой не делился, из-за этого до ссор с соседями доходило.
— Тщеславие, отягченное местными обычаями, — констатировал Махов.
— Но ведь не я один! — воскликнул Дмитрий Валентинович.
Да, такими были обычаи в дачном кооперативе: если что у кого родится лучше, чем у других, значит, есть на то секрет, но какой — о том молчок. Люди могли прекрасно относиться друг к другу, ходить в гости, мило чаевничать, судачить по вечерам на скамеечках, интересоваться здоровьем близких и дружно ахать из-за роста цен, но стоило разговору коснуться урожайности — «И с чего это, Марьванна, у вас кабачки ну чисто поросята, а у меня какие-то недоношенные?» — как тут же возникала пауза. Не трожь! Мое! Секрет!
— Может, цыгане? — высказал предположение Дмитрий Валентинович.
Недалеко от железнодорожной станции стояли халупы «оседлых» цыган. Мужчины из табора занимались сварочными и лудильными работами, а горластые женщины с чумазыми ребятишками каждое утро отправлялись в Москву попрошайничать. По доставшейся от предков привычке, если что в кооперативе пропадало, грешили на цыган. И совершенно напрасно, что и подтвердил бывший опер:
— Я с бароном их разговаривал. Он слово дал, что у местных они гвоздя ржавого не возьмут. Не свиньи, чтобы гадить, где живут. А у барона слово крепкое.
— Кто же тогда? Бомжи?
На участке Махов прошелся вдоль грядок, поковырял ботинком разрытую землю.
— Не бомжи это. Те поодиночке не шастают, а тут один человек наследил. — Посчитал ямки, шевеля губами: — Двадцать три. Не ошибся?
Дмитрий Валентинович кивнул:
— Двадцать три. Какие кочаны были!
Махов покачал головой:
— Такую тяжесть за один раз не унести.
— Может, он с мешком да в несколько ходок?
— Вряд ли. Что же у него, перевалочный пункт здесь где-то? Схрон? Тайник? Нет, брат. Если бы вор несколько заходов сделал, кто-нибудь — не ты, так соседи, — обязательно проснулся бы, кто-нибудь что-нибудь да услышал. Но меня другой вопрос занимает…
— Какой?
— На кой черт кому-то сдалась твоя капуста?
— Так ведь «Атрия»! — воскликнул Дмитрий Валентинович.
— Так ведь незрелая! — в тон ему отозвался Махов.
— Что-то не пойму я тебя, Семеныч. К чему ты клонишь?
— А ты подумай.
Дмитрий Валентинович напрягся, но ни одной стоящей мысли в голову не приходило. Махов между тем усмотрел под яблоней скамейку, рванулся к ней, как паломник к святому источнику, и сел, закинув руки на деревянную спинку.
— Думай, Дима, думай. Порой это полезно. Тем более что все необходимое для вывода у тебя есть.