Искатель, 2004 № 06

Левицкий Андрей Юрьевич

— Ваша, — согласился Мерсов. — Но теперь моя.

Он хотел спросить о чем-то, вопрос вертелся на языке, но, не будучи прояснен в сознании, не мог стать звуком, Мерсов ощущал неудобство, нервическое беспокойное состояние, не позволявшее ему стоять на месте и, тем более, сидеть в предложенном ему кресле. Он ходил по комнате, и хозяин ходил встречным курсом.

— Что вы знаете? — спрашивал хозяин. — Что вы знаете о себе — там?

— В Элиноре?

— Элинор — слово. Там. Вы понимаете, что я хочу сказать.

Мерсов подумал и ответил:

— Ничего. Но это не имеет значения. Я пойду. Рад был вас увидеть. Встретимся.

— Боюсь, что… Погодите, — хозяин схватил Мерсова

за рукав, повернул лицом к себе, впился глазами, будто запоминал, чтобы потом, когда-нибудь, узнать, не ошибиться. — Странно, — сказал он, — странно видеть себя таким, и странно желать самому себе того, что я желаю сейчас вам.

Мерсов высвободил рукав и пошел к выходу. Когда он спускался по лестнице, ему показалось, что дверь в соседскую квартиру чуть приоткрылась и чей-то внимательный глаз посмотрел на него из темноты.

На улице было уже темно, и Мерсов не имел ни малейшего представления о том, куда идти. Закрыв глаза и ощущая себя в темной комнате, выход из которой можно найти лишь случайным интуитивным порывом, Мерсов повернулся вокруг оси и пошел, остро чувствуя неизвестность, ожидая, что сейчас он на что-нибудь наткнется, может, на что-то острое, упадет, и мир исчезнет, мир уже исчез для него, он шел, и ему казалось, что ноги потеряли опору, он перебирал ими в пустоте, летел, ни на что не натыкаясь, он забыл, что можно открыть глаза, зрение было ему не нужно, он плыл и летел, и полз, и совершал еще какие-то движения, а потом понял, что находится дома, в собственной постели. Ему снился странный, дикий, непонятный и неприятный сон о том, что…

О чем?

Ни о чем вроде бы… Сон — и все.

Мерсов повернулся на другой бок и натянул до шеи одеяло.

* * *

— Вот, значит, как было на самом деле, — сказала Жанна. — Ты не оставил Эдику выхода.

— Я лишь сказал, что книга вот-вот выйдет…

— Ты сказал, что настало время.

— Я не понимал, что говорил.

— Сейчас понимаешь?

— И сейчас не понимаю, — сердито сказал Мерсов.

— Не понимаешь… — повторила Жанна. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, руки закинула за голову, следила за Мерсовым внимательно и в то же время рассеянно, расслабленно: была с ним и одновременно где-то далеко. Она сочувствовала ему и обвиняла.

— Может быть… — неуверенно произнес Мерсов. — Может быть, я понимаю. Но если понимаю, то почему не могу описать? Сказать словами?

— Как-то, — сказала Жанна, — Эдик заставил меня сесть, как я сижу сейчас, и читал вслух из книги. Индусский мыслитель. Гуру, как их называют. Гуру говорил о том, что знание может быть абсолютно правильным и при этом абсолютно невыразимым. Человек способен познать истину — допустим, о том, как устроена душа и бессмертна ли она на самом деле, — но не может описать эту истину словами. Нет таких слов. Нет — потому что ответ на много порядков более глубок, чем вопрос. Если познание происходит постепенно, шаг за шагом, открытие за открытием, то термины, определения, законы, смыслы вырабатываются, шлифуются и могут быть озвучены. А если истина неожиданно предстает перед неподготовленным человеком — какими словами он ее опишет? Как поймет?

— Что-то в этом есть, — пробормотал Мерсов. — Я чувствую, что понимаю все. Но когда пытаюсь понять, что именно понимаю… Ничего. Описать словами — невозможно. Я убил Эдуарда Викторовича или нет? Он написал книгу или не писал ее вовсе? Каким-то образом я раздвоился и был одновременно здесь, в гостях у твоего мужа, и в своей постели. Это ведь не такие истины, чтобы не уметь выразить их словами! Это вообще не

истины, потому что истина возникает, как прояснение великой тайны в мире. А то, что я хочу узнать — детективные загадки, и решение их может быть только простым.

— Как по-твоему, — сказала Жанна, — в каком мире мы живем? В мире великих тайн или в мире простых загадок?

— Господи! Есть и то, и другое, и все перемешано, порой не отличишь и принимаешь за тайну то, что даже загадкой не является…

— Любовь — тайна?

— Ты хочешь, чтобы я сказал — да?

— Я хочу, чтобы ты сказал.

Мерсов посмотрел Жанне в глаза и увидел в них слезы. Жанна плакала, и слезы стекали по щекам, Мерсов никогда не видел, чтобы женщина плакала так тихо, буднично и откровенно.

Он не хотел говорить того, что сказал, но сказал, не думая:

— Я люблю тебя, Дженни. Я не могу без тебя.

Жанна улыбнулась сквозь слезы, губы ее дрожали, говорить она не могла и сделала единственное, чем могла ответить — прижала голову Мерсова к груди, и оба застыли, он слышал, как билось ее сердце, и свое слышал тоже, это был ритм мироздания, двойной перестук, постепенно слившийся в один.

Когда сердечные ритмы синхронизовались, Мерсов пришел наконец в себя и медленно высвободился.

— Я не обидел тебя? — проговорил он.

— Все в порядке, — сказала Жанна.

— Мне нужно подумать, — добавил он.

— Я понимаю…

И Мерсов ушел. Когда он проходил мимо двери Лидии Марковны, ему показалось, что кто-то смотрит в глазок. Мерсов вышел на улицу и быстро зашагал к перекрестку. Теперь он мог найти дом Ресовцева с закрытыми глазами.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Ночью он наконец встретился с Ресовцевым. Проспал недолго — может быть, несколько минут. Проснулся будто от удара током, пропущенного через все тело. Он стоял, вскочив с постели, на сырой земле, покрытой очень жесткой короткой травой, рыжей, будто сгоревшей. Воздух заговорил с ним тонкими струйками зеленоватого дымка, складывавшегося в мысли, проникавшие в тело сквозь кожу, а некоторые из самых вертких сумели попасть в рот и жгли язык. Мерсов разжевал эти мысли, проглотил и обернулся, но никого рядом не было.

«Вот мы и встретились» — эту мысль он только что проглотил, теперь это была его собственная мысль.

Мерсов хотел спросить — где он, куда попал, но глупых вопросов задавать не следовало, глупые вопросы подобны бумерангу, они вернутся и отвечать придется самому, а он не знал ответа и потому спрашивать тоже было бессмысленно.

«Встретились, — согласился он. — Здесь неуютно».

«Здесь нормально, — не согласился Ресовцев. — Ничто не отвлекает от разговора».

Мерсов не мог согласиться, но и спорить не стал тоже. Его отвлекало многое: светло-серое, будто крашенное серебристой краской, небо висело куполом и казалось тусклым старым вогнутым зеркалом — если протереть тряпочкой, то можно увидеть искаженные отражения всех тварей земных и всех растений, но на самом деле не было ни растений, ни тварей, только рыжая короткая жесткая трава, и может, потому небо ничего не отражало, нечего было отражать, но ровный стальной блеск отвлекал внимание, раздражал, Мерсов поднял руку и провел по небу ладонью от края до края, ладонь стала влажной, а небесная поверхность почернела, раздражавшая серость исчезла, черный цвет он любил, в темноте ему хорошо думалось, он так и оставил, а Ресовцеву было, похоже, все равно, возражать он не стал, хотя теперь его мысли — змейки, носившиеся в воздухе, — перестали быть видны и только ощущались, попадая на язык или в ушные раковины, или оседая на коже, особенно на ладонях.