Искатель, 2004 № 06
Шрифт:
Номер он записал на оторванном клочке газеты и, скомкав, бросил на корзину. Телефон зазвонил опять.
— Если вы насчет презентации… — начал Мерсов в ответ на чье-то «Здравствуйте, Владимир Эрнстович» и осекся: голос показался знакомым.
— Я не насчет презентации, — сказала эта женщина. — Я насчет того, что похороны сегодня. Вы придете?
— Спасибо, Жанна Романовна, — сказал он. — Я не буду на похоронах, извините. Выражаю вам свое соболезнование…
— На похоронах вы будете, — сказала эта женщина. — В три. Калитниковское кладбище. У главного входа.
И положила
* * *
К полудню зарядил нудный дождик, такой мелкий, будто с неба не капли падали, а текла тонкой струйкой холодная водица из прохудившегося крана. В такую погоду даже близкие друзья покойного, скорее всего, останутся дома.
Мерсов сделал себе яичницу с ветчиной, возиться с полуфабрикатами не хотелось, а выбегать в кафе — подавно. Обедал на кухне, занавесив окна шторой и включив свет — создавал для себя ощущение оторванности от мира. Положив опустошенную тарелку в раковину, Мерсов достал из шкафа в прихожей осеннюю куртку и зонт, повесил на вешалку, вернулся в кабинет, постоял немного у окна и пошел одеваться.
Что я делаю? — спросил он себя, выходя из квартиры. Зачем мне это нужно? В такую погоду…
Почему-то погода представлялась ему самым существенным аргументом против поездки на противоположный край Москвы.
А ведь хоронить его должны из квартиры, мелькнула запоздалая мысль. Туда и нужно ехать, увидеть наконец, где он живет. И людей, его окружавших, — в квартиру они почти наверняка придут, а на кладбище не поедут. Почему я не спросил у этой женщины? Сказала: на кладбище, и у меня будто ступор случился. А нужно было про квартиру спросить — адрес, как проехать…
«Почему, — подумал Мерсов, — голос этой женщины вызывает у меня торможение рассудка? Почему нужные вопросы приходят потом? Почему нужные ответы не возникают вовсе? Почему я делаю все так, как хочет она, а не так, как нужно мне?»
От остановки автобуса до ворот кладбища Мерсов бежал, прикрываясь зонтом. Он замочил брюки, в туфлях хлюпало, лицо было мокрым, будто от слез, но когда Мерсов вошел в ворота, ливень прекратился, последняя капля — тяжелая, как камень, — ударила его по носу и упала на подбородок. В тучах появились просветы, будто полыньи в серых и грязных ледяных торосах. Выглянуло солнце, сразу стало тепло, но полынья затянулась, и мгновенно вернулся холод.
Небольшая группа собралась в новой части кладбища, гроба из-за спин не было видно. Эта женщина стояла в стороне, будто не имела к покойному никакого отношения, присутствовавшие не обращали на нее внимания.
Мерсов отошел за высокий памятник, похожий на самолетное крыло — может, здесь и впрямь был похоронен разбившийся летчик, а может, мечтатель, которому так и не довелось подняться в небо.
— Спасибо, — голос был тихим и донесся будто из-под земли. Мерсов обернулся — эта женщина стояла за его спиной и смотрела на него печальным взглядом, от которого хотелось взвыть, взять ее руки в свои, говорить слова утешения, бесполезные, но необходимые… Мерсов так и сделал, не узнавая себя и не понимая, что с ним происходит. Ладони у этой женщины были холодными
— Пойдемте отсюда, — сказала Жанна Романовна, отняла у Мерсова руки и пошла в глубь кладбища, где еще и могил не было, а только приготовленные к захоронению участки. Мерсов оглянулся — все, кто пришел проводить Ресовцева, шли по аллее к выходу, никто не смотрел на Медовую, будто она была здесь такой же чужой, как Мерсов.
— Почему они… — начал он и замолчал, не зная, как закончить фразу.
— Потому что никогда не понимали нас с Эдиком, — сказала эта женщина. — Они и Эдика не понимали, а меня подавно.
— Понятно, — согласился Мерсов, ничего в этой фразе не поняв.
Они дошли до забора, где обнаружилась небольшая зеленая дверь (Господи, подумал Мерсов, совсем, как у Уэллса), эта женщина потянула за висевшую на честном слове ручку, дверь с гнусным скрипом отворилась, и они вышли на улицу, где Мерсов никогда не был — ему даже показалось на мгновение, что улица расположена не в Москве, а в другом городе, тихом, провинциальном, Вологде или Воронеже, здесь стояли двухэтажные дома с наличниками и двускатными крышами, росли плакучие ивы, а тишина стояла такая, будто не улица это была, а трехмерная фотография.
Медовая направилась к старенькому «жигуленку», села за руль, открыла для Мерсова дверцу рядом с собой. В машине пахло смесью бензина и французских духов — тошнотворный запах, почему-то вызвавший у Мерсова ассоциацию с могилой.
— Это ваша? — спросил Мерсов. — Я думал…
— Нет, — сказала эта женщина, включила двигатель, но с места не трогалась, ждала, видимо, когда мотор прогреется. — Мы с Эдиком не накопили. Машина от фирмы, я на ней по объектам…
Мерсов сидел, ощущая себя будто рыба в аквариуме, хотелось снять туфли, ноги у него были мокрые, и, конечно, простуды не избежать, и надо бы поскорее оказаться дома, залезть под горячий душ, и чтобы рюмка коньяка, и кофе…
И эта женщина рядом.
Запах — смесь бензинового перегара с духами фирмы «Шанель» — становился терпким до одури, Мерров вдохнул и не смог выдохнуть, дыхание прервалось, а потом на него почему-то обрушился потолок машины, пришлось закрыть глаза, чтобы ничего не видеть, и обрубить себе руки, чтобы ничего не ощущать, и от слуха тоже отказаться, чтобы ужасные звуки заколачивания гвоздей в крышку гроба не пожирали сознание.
Стало темно, тихо и хорошо.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Мерсов просыпался медленно, будто поднимался на поверхность со дна спокойного темного водоема. Внизу было темно, но все равно ощущалось шевеление бесформенных теней, наверху оказалось светлее, откуда-то проникали длинные и тонкие, как соломинки, солнечные лучи, но все равно ничего не было видно. Он всплыл наконец на поверхность и оказался посреди правильного оранжевого круга, а сверху плыл в небе и расплывался еще один круг — желтый, Мерсов подумал, что это очень похоже на круги перед закрытыми глазами. Мгновение спустя он понял, что так и есть на самом деле.