Искатель, 2002 №7
Шрифт:
Я отогнал воспоминания о Второй афганской войне и вслед за Лестрейдом нырнул в черноту провала. Двери здесь все-таки были — в конце туннеля их створки освещал газовый рожок. Лестрейд решительно потянул за ручку. Дверь, скрипнув, отворилась, приглашая войти. Мы вошли.
«Инспектор Лестрейд? — навстречу нам спешил невысокого роста молодой человек, почти юноша. — Очень приятно, очень. Я доктор Монтгомери».
«Все готово?» — спросил Лестрейд.
«Да, все сделано, все! Желаете посмотреть? Пожалуйста! Ведь все сделано, все…».
На
«А это доктор Уотсон», — представил меня инспектор.
«Коллега? — Доктор Монтгомери лучезарно улыбнулся: — Лестно, лестно видеть себя в окружении знающих людей, да-да, знающих людей. Постойте! Доктор Уотсон? Не вы ли автор этих историй… историй о Шерлоке Холмсе?»
Я сдержанно наклонил голову.
«Это замечательно! — воскликнул юноша. — Такая честь для меня. Сам доктор Уотсон!»
«Не будем терять время», — хмуро сказал Лестрейд. Инспектор признает только славу короны Британской империи и свою собственную.
«Да-да, не будем терять время, — подхватил доктор Монтгомери. — Прошу вас».
Мы прошли длинным коридором (юноша-доктор открывал и закрывал за нами двери) и оказались в большой, ярко освещенной комнате без окон. Вдоль стен высились стеллажи с ретортами и колбами. На столике в углу над бунзеновской горелкой трепыхался язычок пламени. Здесь же лежал раскрытый чемоданчик, в устланных бархатом гнездах которого посверкивали хирургические инструменты. «Хороший набор, — отметил я про себя. — Похоже, немецкий. Дорогой».
«Сюда, джентльмены».
Доктор Монтгомери подошел к стоящему в центре комнаты столу и сдернул простыню, прикрывающую распростертое на нем тело.
Смерть уже предъявила права на бренные останки Генри Райдера: заострившийся нос, окоченелость неестественно вывернутых рук и ног…
«Как скоро после удара наступила смерть?» — спросил инспектор.
«Какой из ударов вы имеете в виду?» — потребовал уточнения доктор Монтгомери.
Лестрейд подумал и произнес неуверенно:
«А что имеете в виду вы?»
«Эта черта, — Монтгомери указал на безобразный красно-синий рубец на безжизненном лице Райдера, — след от удара. Но не этот удар стал причиной смерти. Вот истинная причина».
Доктор приподнял голову трупа, и мы с Лестрей-дом увидели небольшую треугольную ямку в основании черепа.
«В ране следы извести и крупицы обожженной глины».
«Кирпичная кладка», — кивнул Лестрейд.
«Это вне компетенции врача. Вне компетенции», — прижал руки к груди доктор Монтгомери.
«Кирпичная кладка, — с глубокомысленным видом повторил инспектор. — А как мой первый вопрос, доктор?»
«Как скоро? Немедленно. Двух мнений быть не может».
Лестрейд повернулся
«Что скажете, Уотсон?»
Я склонился над трупом. Ничто не давало мне повода усомниться в профессионализме доктора Монтгомери, но… Через несколько минут я убедился в непогрешимости его выводов, о чем и сообщил инспектору. По-детски широко распахнутые глаза доктора благодарно блеснули.
«Вы отлично потрудились», — констатировал Лестрейд.
Монтгомери буквально расцвел:
«Нечасто доводится слышать слова одобрения моей работе, нечасто».
«Дело-то нужное», — снисходительно заметил Лестрейд, направляясь к выходу.
«Не все это понимают. Не все понимают», — сокрушался доктор Монтгомери, провожая нас.
Инспектор шагнул в полумрак туннеля-провала. Я же взял доктора-юношу за локоть:
«Извините за дерзость, мой друг, но мне кажется, вам следует найти другое место приложения ваших сил и способностей. Все-таки препарировать трупы…».
«Я подумываю об этом, — смутился Монтгомери, отчего румянец на его щеках стал и вовсе пунцовым. — Один старый врач… это в Суррее… согласен продать свою практику. Деньги небольшие, но мне все равно не хватает. А тут я еще новые инструменты купил, золингеновская сталь. — Взгляд его стал тоскливым, как у побитой собаки. — Так что придется еще поработать… здесь. А ведь я так хочу лечить людей. Да, людей! Лечить!»
Я потрепал юношу по плечу. Если сначала я испытывал к доктору Монтгомери легкую неприязнь, то теперь мне стало жаль его. Бедный мальчик! Сколько еще предстоит ему натерпеться от нашей непростой жизни!
Размышляя об этом, я ступил под своды туннеля. В чьем больном сознании, скажите на милость, родилось это архитектурное уродство?
— Вы хотите, чтобы я выяснил имя архитектора? — спросил Холмс. — На то существуют специальные справочники. Но почему вы уверены, что архитектор страдал душевной болезнью? Весьма любопытное заключение! На чем оно основано?
— Это был риторический вопрос, — вздохнул я.
Холмс неисправим! А я-то, как я мог забыть, что его познания в архитектуре столь же скудны, как в области литературы или астрономии? А говорить с ним о гармонии форм, «золотом сечении», соразмерности пропорций — дело и вовсе зряшное.
— Так вы не ждете ответа? — удивился Холмс, и мне почудилось, что он меня поддевает. «Уж не показное ли это невежество?» — подумал я, но у моего друга был такой невинный вид, что я отбросил эту мысль.
— Не слишком ли подробно я рассказываю? — поинтересовался я, оставив вопрос Холмса, хотя он и не был риторическим, без ответа. — Если дважды побелить стену, она не станет белее. И к разгадке я не ближе, чем прежде.
— Всему свое время.
— Значит, пока я ничего не пропустил.
— Не пропустили. Вы скрупулезно придерживаетесь фактов, однако замечу, их новое изложение красочнее предыдущего.
— Но факты неизменны!
— Следуйте им и в дальнейшем, — улыбнулся Холмс».