Искатель, 2000 №4
Шрифт:
— Или ты неправ, — сказал доктор Фрайман. — Для теории неважно, где находится личность, создающая альтарнативный мир. У аппарата должен находиться оператор. Можно подумать, Песах, что ты никогда, не погружался в альтернативы, созданные другими. Не далее как на прошлой неделе разве не ты извлек из какой-то альтернативной реальности какого-то Ицхака Моргана, который отправился туда, чтобы покончить с любимой тещей?
— Да, — сказал я в растерянности, — но этот Ицхак ушел в альтернативный мир именно здесь, в институте, с помощью серийного стратификатора!
— Здесь или в Штатах — какая разница? — пожал плечами
— Да, но…
— Из этого следует, — перебил меня Фрайман, — что он мог находиться и в системе беты Козерога, для теории это не имеет никакого значения.
— А для практики? — спросил я, потому что больше спрашивать было нечего.
— Вот потому мы здесь и собрались, — подал голос директор Рувинский, — чтобы подойти к проблеме практически. Наши молодые друзья Фрайман и Бельский утверждают, что могут настроить стратификаторы таким образом, чтобы попасть в моменты выбора, которые должны существовать, как мы сейчас выяснили, в истории любой цивилизации.
— В истории каждой цивилизации, — подал голос молчавший до сих пор писатель-романист Эльягу Моцкин, — должны были быть свои евреи, и свой фараон, и свой Синай?
— И свой Моше рабейну, — подхватил доктор Фрайман. — Именно об этом и идет речь.
— Фу! — сказал министр по делам религий и проголосовал против, когда мы решали вопрос о вмешательстве в альтернативы. Для него Моше рабейну мог существовать лишь в единственном числе.
Со счетом 6:1 победил научный, а не религиозный подход. Я понимаю, что, если бы проблемой занимался Совет мудрецов Торы, счет был бы противоположным.
Операция «Моше рабейну» началась.
Прежде всего директор Рувинский потребовал, чтобы мы сохраняли полную секретность. Пришлось согласиться, поскольку на самом деле требование исходило от руководства службы безопасности.
Затем мы лишились общества господина Бен-Натана, чувствительная душа которого не могла вынести употребления всуе имени великого Моше. Честно говоря, после его ухода мы вздохнули свободно, поскольку могли не выбирать выражений, обсуждая детали операции.
— В подборе миров, — сказал доктор Фрайман, — будут участвовать Песах Амнуэль и Эльягу Моцкин, поскольку здесь нужен не столько рационалистический подход физика, сколько эмоциональный взгляд писателя. А затем наступит очередь Рона Шехтеля, который уже семь лет работает оператором в институте у Рувинс-кого и съел на просмотрах альтернатив не один десяток собак.
— Я тоже немало собак съел, — возразил я. — И для моей «Истории Израиля» совершенно необходимо, чтобы лично я…
— Обсудим потом, — прекратил прения директор Рувинский. — Когда вы сможете приступить к отбору миров?
— Сейчас же, — заявил Рон Шехтель, и это была первая фраза, произнесенная им в тот день.
— Конечно, зачем ждать? — согласился я.
— Давайте сначала пообедаем, — предложил Эльягу Моцкин. — А то неизвестно, когда еще нам придется поужинать…
С желудком не поспоришь. Мы вошли в главную операторскую института спустя час.
Вы понимаете, надеюсь, что я раскрываю сейчас одну из самых секретных операций в истории Израиля? Поэтому не нужно обижаться и писать разгневанные письма в редакцию, если окажется, что
Итак, мы трое — Шехтель, Моцкин и я — налепили на виски датчики, уселись в операторские кресла и начали обзор миров, подошедших к осознанию идеи единого Бога.
Сначала стратификатор выбросил нас на берег какого-то моря (а может — океана), вода в котором была красного цвета — впрочем, это наверняка была не вода, а какой-нибудь кислотный раствор, но я по привычке употребляю земные термины. Береговая линия была изогнута дугой, и красные волны разбивались об огромные зеленые валуны, которые на второй взгляд оказались живыми существами с коротенькими ножками. В оранжевом небе висело яркозеленое солнце (спектральный класс Об — подсказал Рон Шехтель).
Мы — все трое — стояли на одном из живых валунов, и я с душевным смятением подумал, что, возможно, попираю ногами именно то существо, которому в этом мире предстоит высказать идею единого Бога.
— Нет, — сказал Шехтель, поняв мое состояние. — Приборы показывают, что разума в камнях нет, это что-то вроде наших кораллов.
Я немедленно пнул «коралл» ногой и получил в ответ удар электрическим током, отчего непроизвольно вскрикнул — крик мой эхом пронесся от горизонта до горизонта, повторенный каждым камнем на свой лад.
— Спокойно, — сказал Шехтель. — Вон, гляди, аборигены.
Группа из десятка существ направлялась к берегу. Аборигены были что надо: под четыре метра ростом, ног у них, по-моему, было три, если, конечно, третья нога не была на самом деле чем-то совсем иным, а голова покоилась на широких плечах подобно мячу на плоской тарелке. Рук я не разглядел — возможно, аборигены прятали руки за спиной. А возможно, вообще обходились без рук вопреки указаниям господина Энгельса.
— И это разумные существа, поверившие в единого Бога? — с отвращением спросил писатель-романист Эльягу Моцкин.
— Именно так, — подтвердил Шехтель. — Если приборы не врут, здесь есть множество племен, верящих в такое количество разных богов, что перечисление заняло бы слишком много времени. А эти вот решили, что Бог един, и потому их изгнали.
— Бедняги, — прокомментировал Моцкин. — У них еще нет своего Моше, а уже начался галут.
— Поговорим, — спросил Шехтель, — или отправимся дальше? Миров много, а времени в обрез.
— Запиши в память, и отправимся, — сказал я.
Валун, на котором я стоял, покрылся желтыми пятнами, и я испугался, что меня опять ударит током.