Искатель, 1998 №3
Шрифт:
— В каком смысле?
— Мне батя рассказывал, что в войну, а он совсем молоденький был, вместо гранат бутылки с зажигательной смесью давали. Называлось «Коктейль Молотова». А почему Молотова, а не Ворошилова или там Буденного — не ясно.
— Коктейль, значит…
Обломанная ветка малины в дальнем углу огорода приманила Санькин взгляд.
— А того, кто бросал, не поймали? — на всякий случай спросил Андрей.
— А как ты думаешь?
— Понятно.
— Постой здесь, — попросив барабанщика, двинулся вдоль кустов малины
Шипы больно, по-кошачьи царапали кожу на руках, но он упрямо шел, не замечая злого малинника.
Почерневшая от ночного полива земля вокруг помидорных кустов длинными языками тянулась и к малиннику. Переступая грязные полосы, Санька с трудом добрался до угла огорода и уже хотел шагнуть по пояс в малинник, но кроссовка повисла в воздухе. Точно перед нею в размякшей земле виднелся отпечаток куска подошвы. Судя по обилию геометрических фигур — кроссовки. Со следующим шагом той же ногой чужак не попал в грязь. Пыль плотно впечаталась в его влажную подошву, оставив уже еле уловимый отпечаток.
Двинувшись по направлению шагов, Санька выбрел к курятнику, обогнул его, пересек двор и с радостью обнаружил под окном комнатки еле заметное черное пятнышко.
— В каком часу вы поливали помидоры? — обернулся Санька к тетке, сидящей с окаменевшей спиной все на той же скамейке.
— С двенадцати до часу, значится… Только вы не говорите никому.
— А что будет? В ссылку отправят?
— Ну это… Штрафануть же могут. За чужую воду.
— Глупости все это. Нет сейчас такого закона.
— Да конечно!.. Колонка ж от железнодорожной станции. Они за воду платют, а не мы. Если прознают…
— Легли вы, значит, в час ночи? — не унимался Санька.
— Во втором часу.
— И ничего подозрительного не видели и не слышали?
— Так я уж говорила, что ничего. Токо это…
— Что? — напрягся Санька.
— Где-то под утро куры заметут ил ись. Темень еще была. Я еще подумала, петух кукареть подсобрался да передумал. А минут через десять он и вправду заорал. Первую зарю, значит.
— Ну что? — вернулся к дому Андрей. — Нашел чего-нибудь?
— Нашел — едва ушел, — мрачно пошутил Виталий.
Он сидел на другой скамье, у окна, обняв за плечи поникшего Игорька, у которого на коленях лежала изувеченная гитара. Глядя на них, можно было заплакать. Гитара лежала, как зарезанный ребенок.
— Все, мышьяковцы, не поминайте лихом! — вырос на пороге дома Эразм.
С черным гитарным футляром за спиной он смахивал на охотника, собравшегося на сафари в Кению. Наверное, потому, что часть футляра, внутри которого находился гриф, смотрелась ружейным чехлом, а на вязаной шапочке был типично африканский узор. Черные кругляшки очков тоже навевали что-то жаркое, экваториальное. Ничего, кроме футляра, у него не было. Каким приехал, таким и уезжал.
— Это не по-честному, — зло сказал Андрей. — Ты обещал мне, что выручишь группу.
— Я — профессионал. И пашу за деньги. А если
— Аппаратура есть в доме культуры, — вяло посопротивлялся Андрей.
— У них нет «Гибсона». Да и не в «Гибсоне» дело. Я лучше в Питер поеду. Меня в один кабак звали играть. Там тоже бандитов хватает, но они хоть не такое зверье, как местные…
— Может, все-таки останешься, — почти умоляя, бросил ему в спину Андрей.
— До новых встреч в эфире, — не оборачиваясь, ответил Эразм и с замаха, одним ударом ноги распахнул калитку.
— Ой! — вскрикнул кто-то за нею женским голоском.
— Бонжур, мадам! — зло поздоровался с обладательницей голоска Эразм. — Желаю вам счастливо дожить до старости в славном тауне Перевальном!
Когда черная майка с торчащими лопатками-крыльями уплыла вправо, в проулок, Санька увидел покрасневшую Нину. Ее появление вряд ли могло означать что-то хорошее, нет плохого уже было так много за эти дни, что он, не став ничего предугадывать, пошел к ней навстречу.
— Здравствуй, Ниночка! — протянул он руку.
— Чего он у вас такой? — поинтересовалась она.
Ее «прикид» был стандартно суров и аскетичен: серая юбка, серый пиджак, черные туфли на немодном каблуке и черная, без малейшей металлической заклепки-украшения, сумочка на левом плече.
— Это наши дела, — ушел от ответа Санька.
— Здравствуйте, — со всеми сразу поздоровалась Нина и ощутила, как кисло и противно стало во рту.
Ей вроде бы ответили, но как-то вяло. Андрей уже хотел закатить скандал. Все-таки Нина была не только членом оргкомитета конкурса, но и жительницей Перевального, а, значит, как бы вдвойне считалась виноватой во всех их бедах и особенно в той, что стряслась с аппаратурой.
— Тебя можно на минуту? — тихо спросила она Саньку.
— Конечно.
— Тогда это… Ну, на улицу выйдем…
— Так мы и так вроде на улице.
— Я имею в виду туда, — кивнула она на калитку.
— Пошли.
Он первым двинулся к избитой Эразмом некрашеной калитке, подержал ее, пока проходила Нина, последовал за ней, и вот так молча они добрели до угла двора, точно до сломанной ветки малины. Нина остановилась возле нее, взялась рукой за забор, будто могла упасть от слов, которые требовалось произнести, помолчала, но все-таки решила:
— Владимир Захарыч в реанимации. Большой процент кожи подвергся ожогу.
Санька молчал, глядя на пальчики, подрагивающие в такт словам на срезе серой некрашеной доски. В печали Нина выглядела еще строже, чем до этого. Хотелось сделать что-нибудь такое, чтоб она похвалила его.
— Он просил, чтобы ты приехал к нему в палату. — Снова немножко повздрагивали пальчики Нины.
Алый лак на ногтях смотрелся поздними ягодами, свесившимися с поломанной ветки малины над забором. Их хотелось съесть.