Искатель, 1998 №1
Шрифт:
— Простите, что?
— Сексологию.
— А с литературой завязали?
— Маленькая забастовочка: зарплату четвертый месяц не выдают.
— Пика, — сказал Гриша. Они играли в преферанс с болваном.
— Трефа.
— Здесь.
— Бубна.
— Знаете, на что мы играем? — спросил Гриша Скокова.
— Понятия не имею.
— Я хочу, чтобы она преподавала не сексологию, а литературу.
— Врет он все, — улыбнулась Екатерина Матвеевна. — Просто ему понравилось спать со мной. Семь пик!
— Здесь.
— Играй.
Гриша
— Девять пик.
— Деньги к деньгам идут, — вздохнула Екатерина Матвеевна. — Закрылся?
— И тебя, дочка, закрыл. — Гриша взял ручку, быстро произвел подсчет и торжественно объявил: — Катенька, ты проиграла мне тысячу и одну ночь! А тысяча и одна ночь — это почти три года. Так что, три года ты не имеешь права мне изменять.
— В таком случае все эти три года ты должен меня содержать.
— Кто ж откажется содержать учительницу литературы! — Гриша хлопнул себя ладонью по широкой груди. — А пока… как договорились: раздевайся и — в парилку. Чтобы была чистой, как девственница!
— За это надо выпить!
— Выпьем. — Гриша разлил по стаканам коньяк. — За литературу, подруга!
— За любовь! — Екатерина Матвеевна лукаво подмигнула Скокову, медленными глоточками осушила свой стаканчик, затихла и… Сидела она в джинсах, а встала — голая, прошлась вдоль стола, слегка покачивая бедрами и, распахнув дверь в парную, скрылась, растаяла. Звенел где-то под потолком лишь ее бархатный голосочек:
— Девки, любите меня! Все! Хором!
Гриша хотел было подняться, но Скоков удержал его.
— Не надо. Она специально тебя заводит.
— Вы что, думаете, она мне нравится? — опешил Гриша.
— Думаю, что да.
— Ошибаетесь. Я таким образом искореняю проституцию.
— Блажен, кто верует, — усмехнулся Скоков.
— Я верю.
— А как быть с теми проститутками, которые в шахматы играют?
— Ими пусть Каспаров занимается.
Скоков улыбнулся. Ему нравился этот занозистый парень, и он не скрывал этого.
— Гриша, у тебя, наверное, было очень трудное детство?
— Очень! Я с утра пел: «Взвейтесь кострами синие ночи, мы, пионеры, дети рабочих…» А я — дворянин!
— Несмотря на это я задам тебе несколько вопросов… Слепнев… Что он из себя представляет?
— Я его биографию не изучал.
— Гриша, я повторю то, что уже говорил твоей жене и твоему другу Решетову: если я это дело не раскручу, то на Петровке подставят вас — тебя или твою жену. Устраивает такой вариант?
— Нет.
— Тогда давай без выкрутасов.
— Хорошо. Только я не так уж много знаю, как вы думаете.
— Что я думаю, я скажу тебе в конце разговора.
Гриша скептически хмыкнул и уставился в пол.
— Слепнев — профессиональный катала. Появился он на горизонте около года назад и начал стабильно и планомерно обувать всех подряд — кто под руку попадется. Дошла очередь и до меня. Мы столкнулись с ним в одном грязном катране, куда авторитеты обычно
Ну ладно, сели мы с ним за стол. Сперва тянули поровну, но потом он стал постепенно перетягивать. В чем дело, думаю, ведь играем-то честно…
— Извини, — перебил Скоков. — Честно… Это как?
Гриша взял колоду, перетасовал, сделал трещотку.
— В очко играете?
— Умею.
Скоков набрал двадцать и остановился. Сказал:
— Хватит.
Гриша добрал две карты, вскрыл их, и Скоков увидел то, что и ожидал увидеть — дама, семерка, туз.
— Очко, — сказал Гриша. — И так будет всегда, если я играю с дилетантом.
— То есть со мной, — озадаченно проговорил Скоков.
Гриша кивнул и вытащил из ящика, который стоял под лавкой, бутылку коньяка.
— Если я играю с дилетантом, то да, я — мошенник. Это даже не игра — честный отъем денег у населения, как говорил небезызвестный вам Остап Бендер. А вот когда за стол садятся два профессионала… Здесь уже ловкость рук и всякие там примочки не помогут. В ход идут другие козыри — умная голова, память, выдержка. — Гриша разлил по стаканам коньяк и задумчиво произнес: — Вот этой самой выдержки мне иногда очень и очень не хватает. — Он сделал глоток, закурил и продолжал: — Так вот, я решил Слепня проверить… Взрезал новую колоду и уже на второй сдаче сделал заклад — положил ему в прикуп семерку и туза. С этими картами он выигрывал, с любыми другими — летел. Он взял прикуп, и я понял, что у него феноменальная память: все пятьдесят четыре рубашки он запоминал с первой раздачи.
Здесь бы мне дураку и остановиться, сказать: «Стоп, Гриша, приехали», но я уже завелся, и он обобрал меня до нитки… Тошно, конечно, но что поделаешь, такова спортивная жизнь: сегодня — пусто, завтра — густо. Собрался я было домой, но… Подкатывает ко мне Машка и спрашивает: «Отыграться хочешь?» «Естественно». «Тогда на меня поставь». Можете такое представить?
— Нет.
— И я не смог. Что к чему я сообразил ровно через неделю, когда она домой притопала… Оказывается, ей этот фрайер очень понравился!
Гриша выпил, закусил колбасой, и Скоков поразился произошедшей в нем перемене: только что еле на ногах держался и вдруг — трезв, как стеклышко. Лишь наркотически блестят глаза да мелко подрагивают кончики длинных, музыкальных пальцев.
«Переживает», — подумал Скоков и, чтобы вернуть разговор в прежнее русло, спросил:
— Она поняла, что ты ее раскусил?
— Не знаю. Скорее всего нет: я дураком притворился.
— Ты ее любишь?
— Она меня устраивает. И я ее. — Гриша махнул рукой. — В общем, с тех пор мы стали друзьями, решив, что глупо разбегаться, когда вопрос стоит о выживании. Вдвоем выжить легче.