Исход
Шрифт:
Даже несмотря на то, что моя обида растет из-за их отсутствия и молчания.
Любому их поступку есть объяснение. Я могу ненавидеть их за оставшиеся без ответа вопросы, за то, что вынудили меня в них сомневаться. А могу доверять всему, что они мне поведали, всему, во что умоляли поверить – в их признания и в них самих, до того, как они пропали без вести.
В солнечные дни я тоскую по Шону, по его улыбке, рукам, члену и смеху. По его теплым соленым поцелуям с привкусом табака. По легким касаниям языка. По подмигиваниям, которыми он намекал,
Эти мужчины приняли меня под свое крыло, научили собственным примером, разбудили мой сексуальный аппетит и навеки запечатлелись в памяти. Как я могу об этом забыть?
Теперь я не смогу вернуться к прежней жизни.
Из глаз текут слезы, когда я начинаю терять рассудок на оживленной улице, вынуждая себя приспособиться к реальности, в которую меня вернули. Хлюпая носом как идиотка, пробираюсь сквозь собравшуюся перед муниципалитетом толпу, возле которой на высокой сцене, закрывающей вход, выступает группа. Несколько пар, которые словно целый год упражнялись, наглядно демонстрируют свои умения, синхронно двигаясь в танце. Я смотрю на ближайшую ко мне пару, которая улыбается друг другу так, будто между ними есть какой-то секрет. И, наблюдая за их безмолвной связью, чувствую только зависть, потому что так же у меня было и с моими ребятами.
У меня все это было.
И свои секреты, которые я навеки обязана сохранить. Я никогда не смогу ими поделиться. Но сохраню их, потому как никто не в силах по-настоящему понять их опасность или уловить их истину. Сама история прозвучала бы как нереалистичная, провоцирующая сексуальностью сказка с плохим финалом или – что еще хуже – вообще без финала.
Приехав в Трипл-Фоллс, я хотела отказаться на время от своих строгих моральных принципов, раскрепоститься, чтобы насладиться жизнью в хаосе.
Мое желание исполнилось.
И стоило быть за это благодарной.
Но вместо того я скорблю.
А здесь у меня это не получается.
Шаг за шагом я пробираюсь через толпу, чтобы уйти. Уйти подальше от этих улыбок, смеха и счастливых людей, которые даже не подозревают, сколько усилий я прикладываю, чтобы не закричать на них, не потребовать, чтобы они, черт возьми, очнулись.
Но так я стала бы очередной мошенницей. Ирония не остается незамеченной. Если бы жители только знали, как рискуют каждый день те мужчины, возможно, они бы прислушались. Возможно, они объединились бы с ними, примкнули к их делу.
А может быть, они прекрасно осведомлены о творящемся произволе и намеренно его не замечают. Не так давно я сама пребывала в блаженном неведении.
Битвой добра и зла никого не удивишь. Она каждый день происходит у всех на виду. Но сейчас даже новостям нельзя верить – их часто преподносят так, что приходится отделять факты от преднамеренного вымысла. Но мы сами выбираем, чему верить, и эти люди, похоже, сделали мудрый выбор. Может, для меня будет лучше не бежать, а стать одной из них, смешаться с
Мужчины в моей жизни с таким трудом открыли мне глаза, заставили осознать войну, которую они объявили. И теперь я знаю, что, если бы меня поставили перед выбором, я бы прокричала свое решение: я полностью за них. Навсегда.
Стоя в стороне, возле переулка между зданиями, я обращаю внимание на группу: солист здоровается со зрителями, и его микрофон фонит. Парень извиняется.
– А теперь, когда мы привлекли ваше внимание, – шутит он, когда звук стихает, и подает сигнал барабанщику, – давайте начнем.
Начинает играть музыка, звуки гитары и баса, а я вытираю лицо и нос рукавом тонкого свитера.
Я стою на чертовой улице посреди яблочного фестиваля, чувствуя в душе хаос.
Я не могу. Еще рано.
Группа играет жизнерадостную песню, и я слушаю, как солист поет о потере ориентира в жизни, о переживании трудных времен, и подбадривает нас продолжать улыбаться. У меня вырывается горький смешок, по лицу стекает очередная теплая слеза, и я стираю ее рукавом.
Да, я ухожу.
Однажды.
Собираясь идти к машине, я чувствую на своем бедре руку. Оборачиваясь, ощущаю знакомый аромат кедра и табака. У меня перехватывает дыхание, и я, пользуясь возможностью, затягиваюсь этим запахом, приникнув к мужской груди.
Меня овевает теплое дыхание.
– Хорошая песня.
Меня хватают за безвольно висящую руку, разворачивают, и в следующую секунду я оказываюсь лицом к лицу с Шоном.
– Привет, Щеночек.
Слезы снова подступают, я с изумлением смотрю на него. Его сверкающие глаза тускнеют, когда он замечает выражение моего лица.
– Что ты…
Прежде чем я успеваю задать вопрос, Шон обнимает меня за талию, берет за руку и отводит к толпе.
– Какого черта ты творишь? – возмущаюсь я шепотом.
Шон вклинивает колено между моими ногами. Я безвольно стою в его объятиях, пока он сжимает мои руки.
– Ну же, Щеночек, – взмаливается он, когда мы начинаем привлекать внимание. Шон ведет нас в идеальном темпе, опускаясь и покачиваясь, побуждая повторять за ним. – Давай, детка, – просит он. Улыбка на его лице начинает гаснуть от того, что я продолжаю стоять. – Послушай меня.
Меня охватывает трепет, когда Шон подзывает к себе. Невозможно игнорировать, как он раскачивается, сексуально приподнимая бедра. Я сдаюсь, разрешаю музыке вести и начинаю танцевать с Шоном, вращая бедрами. Он ободряюще подмигивает, проворно поворачивается, заведя мою руку себе за спину, и с легкостью выполняет движение. Несколько зрителей поблизости выкрикивают слова поддержки и улюлюкают, увидев, как по моей шее расползается румянец. Но это Шон, его сила воздействия на меня, и он ею идеально управляет. Поэтому я поступаюсь принципами. И уступаю ему.