Исход. Том 2
Шрифт:
— Уверен, что не хочешь поговорить со мной? Сходишь в душ?
— Меня так дешево не купишь, — рассмеялся Ларри. Пошлите своих шпионов на нашу сторону. Если сможете найти хоть одного, который бы не слышал о матушке Абигайль.
— Как хочешь, — сказал Доган и удалился. В дальнем конце коридора он прошел в решетчатые двери, которые громко захлопнулись за ним.
Ларри огляделся. Как и Ральф, он пару раз бывал в тюрьме — дебоширил в общественном месте, а второй раз за то, что у него обнаружили унцию марихуаны. Бурная молодость.
— Да, это не отель «Ритц», — пробормотал
Матрац на койке выглядел основательно трухлявым, и Ларри с отвращением подумал, не умер ли на нем кто-нибудь в июне — начале июля. Унитаз работал исправно, но наполнился ржавой, водой, когда Ларри впервые смыл его, — верный признак того, что им долго не пользовались. Кто-то оставил в камере вестерн. Ларри взял книжку в руки, затем положил ее обратно. Сидя на койке, он стал прислушиваться к тишине. Он никогда не любил оставаться в одиночестве — но в некоторой степени он всегда быт одинок… до прибытия в Свободную Зону. И теперь не было так плохо, как, он боялся, могло быть. Плохо, но он все же мог справиться с этим. «Да он же убьет вас завтра или послезавтра». Но Ларри не верил в это. Это не должно произойти вот так.
— Я не стану бояться дьявола, — произнес он в мертвой тишине тюремного крыла, и ему понравилось, как это прозвучало. И он снова повторил фразу.
Он лег, и в голову ему пришла мысль, что он проделал почти весь обратный путь к Западному побережью. Но путешествие оказалось более продолжительным и странным, чем это можно было предположить. И оно еще не было закончено.
— Я не стану бояться, — снова повторил Ларри. Он заснул, лицо его было спокойным, и спал он без сновидений.
В десять часов следующего дня, ровно через сутки после того, как трое пилигримов впервые увидели пикет на шоссе, Ренделл Флегг и Ллойд Хенрейд пришли к Глену Бейтмену.
Тот, скрестив ноги, сидел на полу своей камеры. Глен нашел обломок угольного карандаша и теперь заканчивал писать на стене, испещренной изображениями мужских и женских гениталий, именами, номерами телефонов и даже небольшой поэмой: «Я не гончар и не гончарный круг, но гончарная глина; однако разве ценность формы не зависит от внутренней ценности глины, как и от гончарного круга, и от умения Мастера?». Глен любовался этим творением, когда температура в камере, казалось, вдруг упала градусов на десять. В конце коридора раздался звук открываемой двери. Во рту у Глена пересохло, а карандаш сломался в руке. Раздался стук каблуков, приближающихся к нему.
«Да это же он. Я увижу его лицо».
Неожиданно разгулялся его артрит. Ужасная боль. Казалось, кости опустошились и наполнились толченым стеклом. И все же, когда шаги замерли перед его камерой, он повернулся, на лице его была заинтересованная улыбка ожидания.
— А вот и вы, — сказал Глен. — Да вы не такой уж страшный, как нам представлялось.
По другую сторону решетки стояли двое мужчин. Флегг находился справа от Глена. На нем были голубые джинсы и белая шелковая сорочка, отсвечивающая желтизной при неярком освещении. Он улыбался Глену. Позади него стоял мужчина пониже, который вовсе не улыбался. Глаза
— Хочу представить своего помощника, — хихикнув, произнес Флегг. — Ллойд Хенрейд. А это Глен Бейтмен, социолог, член Комитета Свободной Зоны, его мозговой центр после смерти Ника Андроса.
— Привет, — пробормотал Ллойд.
— Как твой артрит, Глен? — спросил Флегг. Голос его звучал сочувственно, но глаза светились радостью и тайным знанием.
Глен быстро сжал и разжал ладони, улыбаясь Флеггу. Никто не узнает, чего стоила ему эта сердечная улыбка.
«Внутренняя ценность глины!»
— Хорошо, — ответил он. — Немного лучше после сна в помещении, и все благодаря тебе.
Улыбка Флегга несколько увяла. Глен уловил момент удивления и злости. Или страха?
— Я решил отпустить тебя, — резко произнес Флегг. Улыбка снова появилась на его лице, сияющая и коварная. Ллойд издал возглас удивления, и Флегг повернулся к нему. — Разве не так, Ллойд?
— М-м… конечно, — ответил Ллойд. — Конечно.
— Хорошо, — с легкостью произнес Глен. Он чувствовал, как артрит все глубже и глубже проникает в кости, замораживая их, как лед, и выжигая огнем.
— Тебе дадут небольшой мопед, и ты можешь ехать на все четыре стороны.
— Но я не поеду без моих друзей.
— Ну конечно. И все, что тебе нужно сделать, это попросить меня. Встать на колени и попросить.
Глен рассмеялся от всей души. Он запрокинул голову и хохотал. И пока он смеялся, боль в суставах начала утихать. Он чувствовал себя лучше, сильнее, снова взял себя в руки.
— Ах ты шутник, — сказал он. — Я скажу, что тебе делать. Почему бы тебе не раздобыть наждачка и не засунуть себе в задницу?
Флегг помрачнел. Улыбка исчезла. Его глаза, ранее темные, как камень на шее Ллойда, теперь, казалось, сверкали желтизной. Он протянул руку к устройству механического замка и нажал. Раздался гудящий звук. Между его пальцами возник огонь, в воздухе запахло паленым. Замочная коробка, дымящаяся и почерневшая, упала на пол. Ллойд Хенрейд закричал. Темный человек схватился за прутья двери и распахнул ее.
— Прекрати смеяться.
Глен засмеялся еще громче.
— Перестань смеяться надо мной!
— Ты ничто! — произнес Глен, смеясь и вытирая выступившие слезы. — О, извини… мы такое навыдумывали о тебе… я смеюсь над нашей собственной глупостью и над твоей несостоятельностью…
— Застрели его, Ллойд. — Флегг повернулся к другому человеку. Лицо его исказилось от ярости, кулаки были плотно сжаты.
— О, ты убей меня лично, если собираешься убить, — сказал Глен. — Думаю, ты способен на это. Прикоснись ко мне пальцем и останови мое сердце. Сотвори обратный крест, и пусть у меня расплавятся мозги. Извергни молнию, которая расколет меня на две части. О… о, дорогой… мой дорогой!