Исход (часть 1)

Проскурин Пётр Лукич

— Перестань, откуда ты это взял. Я люблю его и всегда буду любить, слышишь, никто тебя не просил соваться.

— Ты его не любишь, — повторил он угрюмо, туго натягивая ремень автомата, висевшего у него на шее. — Ладно, хватит, я ничего тебе не скажу. А я бы тебе много сказал, слышишь, много…

Она отвернулась и побежала к палаткам и знала, что он глядит ей вслед, глядит неотрывно, жадно, нет, нет, она не хотела этого, с нее достаточно одного, и вообще ей никого не надо. Это в конце концов оскорбительно.

На следующий день над лесами прошла гроза, дождь пробивал шалаши и палатки, тропинки превратились в ручьи. С утра несколько групп, получив задание, ушли на диверсии, и Шумилов ушел куда-то очень далеко, чуть ли не за двести километров лесами, по особому заданию Кузина в Белоруссию, но все это еще до грозы. Трофимов сидел в штабной

землянке с Глушовым; перед ними, мотая руками, ходил начпродхоз отряда Почиван, в последнее время здорово переменившийся; даже Глушов как-то изумился этой перемене в бессменном начальнике милиции Поддубенского района.

— Война, война, — говорил сейчас Почиван, — ну при чем здесь война? Простояли на этом месте почти год, простоим, даст бог, и до конца.

— Именно «даст бог». А если не даст?

— Ладно, Михаил Савельевич, я предлагаю вскопать поляны и засадить их картошкой, помяните мое слово, летом немцы за нас серьезно возьмутся. Носа не покажешь. А тут, глядишь, все-таки какая-никакая продовольственная база.

— Почиван, ты серьезно?

— Серьезно, комиссар, куда еще серьезнее.

— А семена, а лопаты? Да и людей отвлекать от основного дела — нет, нет, не годится.

— А вы как думаете, товарищ командир? — обратился Почиван к Трофимову.

— Ну, Почиван! — отозвался тот весело. — Да ты в себе знаешь какие способности задавил? Быть тебе у Глушова после войны председателем самого передового колхоза. А? Ладно, шучу.

— По-моему, недельку можно было бы поковыряться, — согласился Глушов. — Где ты ее, эту картошку, на семя-то возьмешь?

— Уж мое дело, достану. И огурцов достану, — сказал Почиван, — и помидоров! Вы себе воюйте, а мне роту дайте — все будет! А потом сами спасибо скажете. Я уже поляну присмотрел, гектаров на десять. Землю копнул — черника, пальцы оближешь.

В это время в землянку и скатился один из партизан, и уже по его белому, как мел, лицу все поняли, что случилось что-то страшное, и Трофимов рванул со стены автомат.

— Немцы! Окружают! Немцы, товарищ командир, немцы!

— Молчать! — неожиданно заорал Трофимов, выбегая из землянки.

Но уже по всему лагерю рвались гранаты и стоял треск автоматов, мелькали зеленые пилотки и мундиры, и из санитарных палаток расползались раненые в белых повязках, и ржали кони, и кто-то в кого-то стрелял, не видя, не целясь, и ничего нельзя было понять. «Вот тебе и огурчики-помидорчики», — нелепо подумал Трофимов, бросаясь плашмя на землю, потому что краем глаза он успел ухватить вскинутый в него автомат, и, падая, успел дать короткую ответную очередь, как-то неловко из-под левой руки, и уже твердо зная, что попал, и уже больше не обращая внимания в ту сторону. «Ах ты, гад!» — сказал он зло, потому что в это время на него налетел другой немец, молодой и рослый, напряженно оскалив зубы, он бежал так быстро, что не смог остановиться, запнулся и перелетел через Трофимова, шлепнувшись о землю, и Трофимов сразу вертанулся в его сторону, животом по земле, и секундой раньше успел передвинуть автомат, и в ту секунду, когда глаза немца глянули ему в глаза и когда немец подволакивал автомат, Трофимов повторил еще «Ах ты, гад!», и немец еще раньше, чем Трофимов выстрелил, понял, что это конец, и закричал, и Трофимов выстрелил прямо в кричащие глаза. «Ах вы, суки! — повторял он бессмысленно. — Ах вы, суки!»

Не поворачивая головы и ловя на ствол автомата зеленые безликие фигуры, перебегавшие от дерева к дереву, Трофимов знал, что сзади у него уже есть кто-то свой, и кожей почувствовал, что это Павла. Коротко оглянувшись, увидев Павлу, стрелявшую из автомата, с каменным затвердевшим лицом, не удивился. Два десятка человек из роты Валентина Шумилова с тягучим ревом и матюгами, метнув несколько гранат, бросились прямо в их разрывы, и, кажется, с десяток человек проскочило, но через несколько минут по яростному разнобою человеческих голосов и автоматной хлестне Трофимов понял, что люди из роты Валентина Шумилова напоролись на вторую цепь окружения, и у него впервые мелькнула пронизывающая, дикая мысль, что отряд погиб, и самое главное, все это нелепо, неразумно, не укладывается в сознание. Этого не могло быть, и это случилось. Как оказались немцы здесь, в глубине, и ни одна линия постов не дала знать, а ведь их четыре? Трофимов подумал о воздушном десанте, но и за воздухом следили, и потом, это вообще было невозможно — выбросить с воздуха такое большое количество солдат незаметно, леса и подступы к ним,

особенно со стороны Ржанска, находились под постоянным наблюдением, ведь такую карательную экспедицию нельзя подготовить незаметно — в городе тоже были свои, в самых неожиданных для немцев местах, и потом Трофимов понял, что нужно заставить себя перестать думать обо всем и сосредоточиться только на происходящем сейчас на базе, и нужно успеть хоть что-нибудь сделать. Вокруг него уже собралось человек тридцать, и он все время чувствовал присутствие Павлы, но их забрасывали гранатами, и Трофимов стал ждать того момента, когда можно будет прорваться. «Продержаться — суметь продержаться до темноты, — думал Трофимов, — оставшиеся в живых люди должны хоть немного прийти в себя и собраться в одно место». Трофимов надеялся лишь на лес, на мотоцикле не поедешь, все зависит от быстроты собственных ног, немцев много, но все равно через три-четыре часа ночь, только продержаться.

К штабной землянке пробилась группа партизан человек в тридцать из четвертой роты, они переметнулись отчаянно дерзким броском и рассыпались вокруг штабной землянки, и сразу стал заметней центр боя, это почувствовали и немцы и партизаны; к Трофимову подполз Глушов.

— Давай решайся, — услышал Трофимов голос Глушова. — Слышишь, Анатолий, через час нас здесь всех перещелкают!

Трофимов ткнулся губами в землю, прямо перед ним хлестнула очередь, и по щеке ему жестко брызнула земля; так могли стрелять только с высоты, с дерева.

— Рано, — отозвался он, отползая чуть назад. — Подождем, бой рассыпался, может, еще кто вырвется.

— Смотри, — опять сказал Глушов хрипло. — Тут раздумывать некогда, решать надо. Здесь именно твое решение нужно.

Глушов со злостью передвинулся, острый сучок колол бок. Впервые за много лет Глушов чувствовал себя вполне здоровым; сначала он все боялся свалиться, но приступов уже не было месяцев пять, с декабря сорок первого, пожалуй, когда он поехал с Почиваном в один из районных городишек добывать наборные кассы и они едва не попались, полицаи гнались километров десять, и только наступающие сумерки да глубокий снег заставили их отстать; все десять километров вполне прилично пробежал на лыжах, да еще подгонял взопревшего Почивана; только один раз сердце закололо, он думал, не отпустит; он бежал с тяжелым грузом в заплечном мешке и всем ртом хватал обжигающий гортань воздух, тоскливо ждал: вот сейчас, вот в следующую минуту. И когда уже темнело в глазах и сжимало грудь, он приглушенно выругался, еще раз назло себе оттолкнулся палками, чтобы проехать лишние пять-шесть метров, и с изумлением почувствовал, что ничего не случилось, он по-прежнему бежит, и дыхание стало свободней, и темнота уходит из глаз. И вот сейчас, лежа рядом с Трофимовым, Глушов испытывал не только растерянность от неожиданности, но и — ярость: все, все с таким трудом организованное рушилось.

Глушов отлично понимал Трофимова; и, однако, необходимо было решать немедленно.

— Не жди, Анатолий, не жди, — настойчиво сказал Глушов, досадуя на себя, что уже упустил, колеблясь, минуту или две.

И оттого, что Глушов как бы угадал его мысли, высказал то, о чем он и сам думал, Трофимов теперь уже отчетливо понял, что все кончено и отряд погиб. Он должен довести дело до конца, а потом, если останется жив (он не хотел оставаться живым), встать и сказать: «Судите меня. Я — командир, отвечаю за то, что случилось. На мне нет вины, но мне нет и оправдания. Расстрел — лучшее, чего я достоин». Решать? Хорошо. Сейчас он должен довести дело до конца. Передать по кругу — срываться всем сразу к ручью — там ольшаник, густые заросли, всем, у кого есть гранаты, передать их сюда первым десяти. Их нужно бросить сразу, в один мах и сразу вперед. Действовать каждому самостоятельно, собираться потом у Попова родника. Как нарочно уже полмесяца пропадает где-то Батурин, зачем-то понадобилось ему, к черту, в Смоленск, сколько он там теперь пробудет? У него оборвалась какая-то цепочка, а тут все к черту разлетелось, кто знает, будь он это время здесь…

Среди взрывов и густого рева автоматов слышались вопли обезумевших раненых, их еще не всех пристрелили, и они ползали среди палаток и землянок, ища укрытия, и Трофимов заколебался. «А Вера, Павла, Глушов? Девушки здесь?» «Ну, хорошо». «А совесть, Глушов?» «Совесть в том, чтобы не погибли все». «Не теряй времени, с каждой минутой нас остается меньше». «Все готово, пора, слышишь, командир, пора». «Мы можем наткнуться на вторые цепи, комиссар». «Мы вообще можем ни на что не наткнуться, командир».