Исцеляющая любовь
Шрифт:
«Я несостоявшийся человек».
Такой вывод сделал Барни, придя от Бауманов после того, как понаблюдал за Морисом Эстерхази, блистательным психиатром, любящим мужем и отцом, — иными словами, человеком, состоявшимся во всех отношениях.
С трудом верилось, что мужчина, которого он сегодня видел, страдал когда-то настолько выраженным маниакально-депрессивным синдромом, что подвергался лечению электрошоком.
По сравнению с Мори все, чего достиг — или не достиг — сам Барни, казалось малосущественным
«Да, — сказал он себе словами Роберта Фроста, — мне еще шагать и шагать».
Беннет работал как одержимый, словно стараясь наверстать все упущенное за время болезни и не обращая внимания на уговоры своей ассистентки Терри Родригес немного поберечься. Сегодня он прибыл в госпиталь около шести утра и подкрепился шоколадным печеньем и несколькими чашками кофе. При том что еще вечером он практически заучил историю болезни наизусть, Беннет все же решил просмотреть ее еще раз. Больной был тридцатидевятилетний Гарри Скэнлон, белый.
Ровно в шесть тридцать Беннет стоял у изголовья операционного стола в полном облачении.
Вежливо поздоровавшись с двумя профессорами, он, словно дирижер оркестра, метнул взгляд в сторону концертмейстера — сейчас его роль играл анестезиолог. Тот кивнул и через несколько секунд негромко доложил:
— Больной готов, доктор.
Беннет кивнул в ответ и незамедлительно приступил к делу, ловким движением произведя длинный продольный разрез брюшной стенки. Ординатор вдвоем с сестрой держали ретракторы, давая ему лучший обзор, а он начал стандартное в таких случаях исследование обнажившихся внутренних органов.
Он проверил печень на цирроз и инфильтрацию злокачественными клетками, прощупал мочевой пузырь на предмет камней и внимательно осмотрел все органы, лежащие выше поджелудочной железы. Никаких аномалий он не обнаружил. Можно было продолжать.
Беннет бережно обхватил правой ладонью выпуклую розовую селезенку, переложил ее в левую руку и подтянул к разрезу.
Выгнув шею, чтобы получше разглядеть то, что ему предстояло вырезать, он ощутил легкое покалывание в мизинцах обеих рук. Беннет не придал этому значения, мелькнула лишь мысль, что Терри права — он слишком себя загружает. Но сейчас было не до размышлений.
Он быстро отсек артерию и вену от других окружающих тканей и сделал Терри знак наложить зажимы. Затем выставил руку и приказал:
— Ножницы.
Получив инструмент, он аккуратно отсек селезенку.
— Так, хорошо, — сказал он себе под нос. — Зажимы можно убрать.
И потянулся, чтобы снять с вены зажимающий ее инструмент.
И тут брызнула кровь. Все вокруг оказалось в крови.
Все едва слышно ахнули. Беннет был в шоке. Такой оплошности на его памяти не допускал еще никто. Но корить себя времени не было. Надо было срочно исправлять положение.
Он потребовал отсос, подтянул вену и аккуратно ее зашил. Затем небрежно бросил Терри, чтобы заканчивала, а сам направился в раздевалку, стараясь
Он сел и попытался осмыслить, что же все-таки произошло. Быть может, дело в усталости? — успокаивал он себя. Но что это было за покалывание в пальцах?
Из задумчивости его вывел тихий стук в дверь. Раздался голос Терри Родригес:
— Беннет, ты там один?
— Да. Входи!
— Как ты? — спросила она.
— А что со мной должно быть?
— Ну, не знаю… Я подумала, ты, может, расстроился из-за этого инцидента. На самом деле ничего страшного не произошло.
— Да перестань, Терри, ты сама опытный врач и прекрасно понимаешь, что это был позор. Фильм ужасов какой-то!
Она немного помолчала:
— Через полчаса у тебя радикальная мастэктомия. Как думаешь, справишься?
— А с чего бы мне не справиться? — рассердился он.
Терри работала с ним уже год, но впервые видела, чтобы он вышел из себя.
— Ладно, ладно. Я пойду перехвачу кофе с булочкой. Тебе что-нибудь взять?
— Нет. Спасибо, Терри. Прости, что сорвался.
— Ничего страшного, — ответила она и вышла.
Впервые в жизни ему потребовалась психиатрическая помощь. По крайней мере — помощь психиатра. Он спросил у Барни, известны ли ему случаи «страха сцены» у хирургов или чего-нибудь похожего, что могло бы послужить объяснением его внезапной неловкости.
— Масса хирургов впадают в панику, — ответил Барни. — Мой партнер по консультации то и дело таких принимает. Но обычно это полная паника, они не могут даже заставить себя приблизиться к больному. Нет, Бен, не думаю, что тебе следует искать причину в голове. На твоем месте я бы как можно скорее проконсультировался у невролога.
— Барн, а ты мне не можешь устроить прием у кого-нибудь в Нью-Йорке? Я не хочу, чтобы по Йелю начали ходить разговоры, особенно под конец года.
— Послушай, Ландсманн, ведь ты разумный человек. Если страшного ничего нет — какая разница, узнают об этом или нет? А если дело серьезное, ты же сам не захочешь оперировать, прежде чем не вылечишься. Я прав?
— Боюсь, что да, — ответил Беннет, стараясь заглушить свои опасения. Черт побери, он всегда гордился тем, что был честен со своими больными. Теперь ради этих больных он должен быть честным с самим собой.
Поскольку найти утешение в психосоматической медицине не удалось, Беннет набрался мужества и пошел к профессору Керку. Симптомов было уже слишком много: боли в спине, периодическое онемение в руках и пальцах. Он сам поставил себе диагноз:
— Джефф, нарушение мышечной функции может быть связано с нервным окончанием восьмого позвонка.
Оба знали, что требуется компьютерная томография шейного отдела позвоночника, и оба заранее могли сказать, что она покажет. Из-за перелома со смещением оказалось задето нервное окончание.