Исцеление
Шрифт:
— Куда уж яснее, — он продолжал откровенно веселиться.
— Больше ты сюда посетителей не пустишь?
— Не-а.
— Тогда спустись, пожалуйста, в обед вниз, Лена кое-что тебе передаст.
— Я тебе что, пункт передач?
— Это личное, Исаев! Последняя просьба. И больше ты меня не увидишь.
— Твоими бы словами, — он тяжко вздохнул и помотал головой. — Только теперь тебе здесь неделю пастись. Как минимум.
Мальчишеская искорка в его глазах погасла, он снова постарел, осунулся. Неужели она настолько его достала? И ему противно ее здесь видеть? Может, все-таки рассказать про Веселовского, чтобы он
Исаев ушел, и Ника осталась одна. Выпросила у медсестры новую порцию обезболивания, скачала в телефон хорошую книжку и погрузилась в чужие приключения, впервые за долгое время ни разу не вспомнив про свою кондитерскую.
Созвонилась с мамой, выслушала порцию дифирамбов Паше. Восторги Надежды Сергеевны громыхали фейерверками, и Нике лишь оставалось гадать, что будет завтра: Исаева причислят к лику святых или просто поставят во дворе его бронзовую статую в полный рост.
Около двух привезли женщину с операции под наркозом. Судя по всему, в тяжелом состоянии. Ника с тревогой смотрела на нее, на серьезные лица врачей и мониторы. Попыталась в какой-то момент выяснить у медсестры, что происходит, но та только шикнула и отмахнулась. И в этой скорбной тишине забавной песенкой запиликал телефон, на экране мигало улыбающееся лицо Ленки.
— Уберите звук! — рявкнул на Нику реаниматолог.
И та, сгорая от стыда, сбросила звонок и попыталась все решить сообщениями. Лена была уже внизу в приемной с вознаграждением для Исаева. Битые полчаса Макарычева терроризировала подругу посланиями вроде «Ну, и где его носит?», пока Паша, наконец, не спустился. Нике было мучительно неудобно и перед подругой, которую она вызвала просто так, без определенного времени, и перед Исаевым, которой на работе тоже не в потолок поплевывал.
И вот, состыковка произошла, но и на этом все не кончилось. От Лены пришло гневное «Разбирайтесь сами» и несколько нелицеприятных пожеланий вслед, а через несколько минут в реанимацию влетел разъяренный Паша.
Он наклонился к Нике с таким свирепым видом, что она съежилась. Его ноздри раздувались, на лбу вздулись вены, сжатые губы побелели. И она поняла: если она сегодня от чего и скончается, то точно не от осложнений.
— Ты вообще соображаешь, что делаешь?! — зашипел он ей в ухо.
— Да что не так-то? — она вздрогнула и дернулась в сторону: было щекотно.
— Зачем ты подослала Макариху?
— Кого? А, Ленку… — и Ника вспомнила, что не ей одной в школе досталось прозвище от Паши. — Это ведь нормальная практика.
— Ты что, думаешь, я тебя для этого к себе перевел?! Отобрал кусок хлеба у областных коллег?
— Нет, но…
— Или ты считаешь, что я не способен ничего сделать по-человечески?!
— Да нет же… Паш, послушай…
— Поверить не могу!
— Да ладно! — Ника справилась с первым испугом и перешла в наступление. — То есть ты будешь изображать бессребреника? Слушай, я понимаю, ты не за взятки работаешь. Но только не надо говорить, что ты никогда в жизни не брал
Он промолчал.
— Вот именно! — с торжествующим видом прошептала она, чтобы не привлекать лишнего внимания. — И чем я хуже? Или ты берешь только чистые деньги? А свои я, значит, не тем способом заработала?
— Я не это имел в виду… — теперь Паша выглядел растерянным.
— Я видела, что из-за меня тебе досталось от начальства. А я не хотела, чтобы так вышло! Слушай, во всей этой ситуации — моя вина. Я должна была сразу тебя послушаться, и все было бы нормально. А теперь у тебя проблемы, и я хочу хоть что-то сделать…
— Значит, так, — Исаев пристально посмотрел ей в глаза. — Я не имею ничего против благодарности. Но, во-первых, сейчас еще слишком рано судить об успехе операции, во-вторых, мы не чужие люди. Ну, то есть чужие, конечно, я имею в виду… Друзья, приятели… Не знаю, как это принято называть. Я взялся помочь, потому что так решил. И с моими проблемами ты не имеешь ничего общего. Мое решение — мои последствия. Ясно? Хочешь поблагодарить, открой рот и сделай это.
Она смотрела на него, переваривая смысл сказанного, и неожиданно для самой себя фыркнула.
— Ты чего? — он нахмурился.
— Ты себя со стороны слышишь?
— Что?.. Я…
— И кто из нас теперь пошляк? — игриво поинтересовалась она.
Он взглянул на нее с недоумением, явно пытаясь до последнего сохранить суровый вид, но тоже не выдержал и рассмеялся.
— Эх, Карташова… — выдохнул он. — И за какие грехи ты мне досталась?
— Я бы перечислила, да пальцев не хватит.
— Ты о чем?
— Ну… — она набрала побольше воздуха. — Начнем с мелочей. Дохлая лягушка в песочнице, собачьи какашки в нашем с Леной шалаше за гаражами, мои физкультурные шорты на флагштоке, стул измазанный мелом зачтем за одно прегрешение, хотя ты проделывал этот фокус раз десять. Столовая пойдет отдельным списком: огрызок в супе, плевок в компоте, козявки в…
— Я понял, понял, — от смеха у него на глазах выступили слезы, он задыхался. — Я должен за это извиниться. Хотя ты уже заставила меня за это расплатиться.
— Когда это?
— А как же мой рекорд вызовов к директору? И даже привод в детскую комнату милиции благодаря твоим стараниям? Думаешь, мама меня за это гладила по голове?
Упоминание покойницы одним махом сделало разговор серьезным. Улыбки растаяли, в воздухе повисли вина и неловкость.
— Прости… Я это затеяла, — она первой нарушила молчание.
— Да нет, ничего, — невесело ответил он. — Я правда так сильно испортил тебе жизнь в школе?
На долю секунды ей захотелось высказать все, что накопилось. Но обида, живущая в ней уже лет двадцать, вдруг куда-то испарилась. Спроси он это неделю назад, и уж мало бы ему не показалось. Она кричала бы ему в лицо, каким мерзким поганцем он был когда-то, сколько раз она ревела в подушку, как ненавидела свое отражение в зеркале и снова, и снова заедала душевные муки мамиными пирожками. Как не хотела идти в школу, потому что там был он со своими обзывательствами, как однажды мама купила ей на дискотеку красивое блестящее платье с пышной юбкой, и она мечтала пригласить на танец Дениса Родионова, о котором грезила с пятого класса, а Паша подговорил его в очередной раз выставить ее на посмешище… И она непременно наглоталась бы маминым снотворным, если бы не Ленка…