Исцеление
Шрифт:
Нет уж, пусть лучше спина болит, чем нервотрепка в реанимации. Бедолага Фейгин, вечно на него всех помирашек[2] сваливают…
Травмы подвезли мощные. Сильно похоже на внутреннее кровотечение, хотя и снаружи красота. Как будто мужика из мясобойни вытащили. И этилом разит. Зрелище фееричное. Паша поморщился. Нет, не от натюрморта. Бедренная кость торчит, придется звать травматолога, а сегодня Горелов, тот еще дуболом. Даже для Паши его шутки были черноваты.
Пациент бледный, липкий, загруженный, давление девяносто, тахикардия под сто двадцать…
— В реанимацию его? — спросила сестра.
— Нет, сразу на стол. Некогда.
Неотложники переложили парня на каталку, сестры потащили внутрь. — Ну, Сильверстов, собирайся, — из дверей крикнул Паша и махнул окровавленной перчаткой. — А чувак здесь подождет, ты же острый у нас. Мы его детям так потом и скажем: извините, ребят, первым делом — желчный Сильверстова. С этим шутить нельзя.
— Ну что вы, в самом деле, — забубнил тот, в ужасе глядя на жертву аварии. — Сказали бы, я не человек что ли…
И зажал рот, борясь с тошнотой.
— Света! — крикнул Паша, направляясь к грузовому лифту. — Утку Сильверстову! Глядишь, и без желудочного зонда…
— Зря вы так, — сестра из реанимации осуждающе покачала головой. — А как же этика…
— Идиотов учить надо.
— Так, Макаренко, — одернул его Фейгин. — Не до тебя сейчас.
Вкатили в блок, сразу анализы, УЗИ. Так и есть, полный живот крови, повреждения печени.
…Операция шла три часа. Разрывы подшили, клиента вытащили. Только выползая в коридор, Паша осознал, что ноги подкашиваются, а поясница онемела. Роба липла к телу.
— Доктор, как Володя? — к нему подскочила кудрявая полная женщина с заплаканными глазами и вцепилась в его запястье.
— Он стабилен, мы сделали все, что могли. Хотя состояние остается тяжелым. Его перевели в реанимацию.
— Но он поправится, да? — столько надежды в этом вопросе, столько веры, что больше всего Паше хотелось похлопать ее по плечу и заверить, что с Володей все будет хорошо.
Но он не мог. Ни в коем случае не обнадеживать, пока не будет железной уверенности. А откуда ей взяться? Критические сутки после операции, да и потом… Мало ли случаев. Он не знал, что будет с ним самим через полчаса, а тут Володя, которого собирали, как воду решетом. Такая специфика работы: обещать хорошего нельзя, предупреждать о плохом — пожалуйста. Попробуй скажи, что Володя через пару недель начнет вставать. А пойдет что-нибудь не так — и начнут валить осложнения на врачей, забыв о том, кто пьяным сел за руль.
3
— Прогнозы делать рано, — сдержанно сообщил Паша. — Давайте переждем сутки, и посмотрим на его состояние. Операция была сложной.
— Да-да, я понимаю, — женщина деловито закивала и полезла в сумочку. — Вот, возьмите, доктор, — и стала пихать свернутую купюру.
Паша устало вздохнул. Реверансы с деньгами — меньшее, чего он сейчас хотел. На что они рассчитывают? Что пациент сразу начнет поправляться? Что без денег хирург пойдет и вернет все, как было? Как ни крути, унизительная ситуация.
— Не
— Пожалуйста!
— Женщина, отойдите. Я ничего не возьму, — и уворачиваясь от ее цепких рук, поспешил в ординаторскую.
— Пал Дмитрич, вы домой? — догнала его Таня.
— Сейчас, перекушу, историю заполню, обойду вчерашних… И да, домой. А вы?
— Я побегу, надо на дачу собираться. Может, к нам в сестринскую заглянете? Я из дома лобио принесла… Кстати, Сильверстова уже Черемисов забрал в операционную, если вам интересно.
— Спасибо, Танюш, в другой раз попробую. А у Лукьяновой что?
— Плохо все.
— Потеряли?
— Да нет, вроде. Там кома… Вообще ничего не ясно. Тамара Сергеевна никакая, Юля говорит, ее лучше не трогать. Курить ушла.
И Паше было жаль Лукьянову. Резкая, злая на язык… Из тех, у кого все мужики — грязные волосатые животные. И потому друзьями они не были. Но куда деваться с подлодки? И пациенты такие всегда тяжко, и хуже всего — начальство. Отчет по летальности и без того вышел прискорбным… Сволочь все-таки этот Сильверстов, не мог лечь в апреле? Планово бы прооперировали, улучшили бы статистику. Но нет, ведь надо было — аккурат первого мая.
Прокуратура дрючит начальство, сыпет расследованиями, начальство дрючит врачей. Седьмой больнице еще меньше повезло, к ним вечно скорая свозит без пяти минут покойников. И каждый изгаляется, как может, дошло до того, что заставляют по каждому чиху направлять на плановую операцию. Логика безупречная: чем больше полипов они удалят, тем радужнее цифры. Пойти, что ли, сельским лекарем?
Зато пациенты порадовали. Умнов с прободной оклемался, полуночный мотоциклист стабилен, и даже бабулька с непроходом[3], которую вчера привезли в полубессознательном состоянии, потому что осел-терапевт не распознал диагноз и понавыписывал таблеток, успела с утра причесаться и при полном параде ожидала обхода.
— Павел Дмитриевич, доброе утро, — аккуратно выговорила она, кокетливо поджимая губы.
— Якушева, порадуйте меня, расскажите о своем самочувствии.
— Доктор, вы — волшебник.
— Для прекрасной дамы — буду кем угодно.
Румянец на морщинистых щеках, скромно потупленные глазки… Ему не жалко, а старушка взбодрилась. Проверил швы, для ее возраста — очень даже.
— Не скучайте, красавица моя. И слушайтесь медсестер, — и, весело подмигнув, под ее смущенное «Павел Дмитриевич!» направился к двери.
Вот что с ним не так? Навешать комплиментов семидесятилетней Якушевой — проще простого, а Веронику опять дразнил, как мальчишка. Понимал, что не стоит, а с языка сами собой слетали глупые подколки. Обидел только и разозлил. А если она из-за этого в больницу не приезжала? Надо будет узнать, что там.
— Простите, а меня скоро выпишут? — окликнула его женщина с недовольно искривленными тонкими губами.
Паша вздохнул, мысленно соскребая остатки терпения.
— А вы у меня кто?