Ирокез
Шрифт:
– Романтишно, – похвалила Нина.
– Приятно такое слышать, мадам, – ответил я, принимая набитый едой пакет и термос.
Это было первое в моей жизни свидание. Нина сказала, что я «чистоплюй».
– Как ты отдыхаешь от работы? – спросил я, уплетая холодную курицу под сыром и майонезом.
– Я очень люблю читать.
Мне никто не говорил этого прежде! Казалось, что книгами на всём свете увлечён лишь я. С возрастом выяснилось, что в городах, где всего больше, существуют реальные читающие существа. В посёлках, а тем более в деревнях, давно таких не водится – вымерли, а новые не народились.
– А что ты любишь читать?! Современную литературу или классику? Нашу или зарубежную? А может стихи? Или, может… комиксы?
– Да ну нет, – сказала она, глотнув молока. – Я читаю мифы. Мне очень нравится про древних богов. Это я в последнее время увлеклась. Раньше пофигу было.
– И чем тебе мифы нравятся?
– Мужики там настоящие! Мужественные, сильные, смелые…
– И говорят скупо, – перебил я.
– Да. Не треплются, как бабы.
– У тебя молоко под носом, – я поднял руку, но не дотронулся до Нины. – Мне очень нравится миф о Прометее. Читала?
Нина кивнула головой неопределённо. Я высказался:
– Первый ссыльнокаторжный. Я часто размышляю о том, как ему там было одиноко на этой горе. Наверное, когда вновь и вновь прилетал ненасытный орёл, Прометей радовался ветерку от его крыльев. Кстати, он дождался освобождения. Позитивный, в общем-то, финал…
Мы помолчали. Где-то близко заработал мотор крана дяди Пети.
– Всё. Закончился обед, – сказала Нина и ушла, оставив мне пирожок с яйцом и луком.
Мы встречались случайно, но эти случайности я хитро планировал. Иногда у мокрого шланга – мы там смывали раствор с ног. Иногда за столовой в тени уцелевшего тополя. Порой я поджидал Нину у кабинета директора, где нам рисовали «восьмёрки». Однажды мы столкнулись у туалета. Я Нину по-джентельменски пропустил и отошёл к забору, чтобы не слушать.
Служебный роман, в общем. Я не умел ухаживать за девушками и сейчас не умею. Делать что положено – стыдно. Делать то, чего по-настоящему хочется, – нельзя. Нужно всё время откупаться, а откупаться нечем.
Однако уже к середине лета сложилось кое-что романтичнее. Большую часть строителей разогнали в связи с приездом какой-то инспекции. Украинцев вывезли в посадку, немногочисленных таджиков закрыли в котельной, а местных оставили. Понятно, что работать никто не хотел. Раздавались привычные строительные звуки, но они не составляли оркестр. Там бахнуло – тут гухнуло. Запела и умолкла бетономешалка, единожды кашлянул перфоратор.
В последнее время я помогал строгому каменщику, похожему на Максима Горького, но он куда-то исчез. Зарплату стали задерживать, и возникла катастрофическая текучка. Помню день, когда на всю стройку остался только один человек, способный возвести стенку, и тот – перегретый на солнце Аркадий Глушко. Даже украинцы в качестве протеста однажды бросили всё и уехали. (Их потом лично
Чудесным образом Романович не отправлял меня к Костику, будто чувствуя возникшую между нами неприязнь. Старый прораб, перевидавший всякое, моего ирокеза не чурался. Он поручил мне ответственную работу – откосы. Крановщик дядя Петя возносил нас с ведром к окнам третьего этажа, глушил кран и закуривал. А я, балансируя в дырявой люльке, суетливо гнал откос, черпая густой раствор надломленным мастерком. «Вот оборвётся люлька, и позвоночник в щепки, – думал я. – Но ничего. Зато заработаю. И август уже скоро. Дембель!»
В тот день, незадолго до обеда, я услышал крик с земли:
– Пацан! Пацан! Быстрей! Пацан!
Я выглянул из люльки:
– Падаем?!
– Не! Слушай, посиди, пока я по делам сбегаю, а?
Дядя Петя стоял у крана с вечной сигаретой под усами и хрипел от напряжения.
– Что случилось?
– Да телефон оставил, а на него щас блядища моя звонить будет. Ты ляпай тут, а я побежал, ладно?!
Не дождавшись моего согласия, он заправил льняную рубашку в брюки со стрелками и понёсся со двора.
Прежде я не знал, что у таких мужиков, как дядя Петя, бывают любовницы. Мне казалось, что любовь – это дело молодых, а молодость, считал я, заканчивается лет в двадцать пять. Смешно, конечно. Дядя Петя – усатый мужик под два метра ростом. У него есть кран, и его никогда не видели пьяным на работе. Естественно, у него есть любовница! Возможно, их несколько.
Настал обед. Стройка затихла. Солнце напоминало сигаретный ожог на васильковом платье. Хотелось многого: есть, пить и по-маленькому. Дядя Петя не появился. Двор опустел, как перед выносом покойника. Только рыжий кобель Серёга метил штаб Алексея Сергеевича, лениво задирая ногу.
С высоты наш муравейник казался трогательным. Не верилось, что школьники, такие же, как я вчерашний, проживут здесь первые радости и несчастья, а стареющие учителя станут смотреть в окошко, позволяя глазам отдохнуть.
– Эй, Дракоша!
Я вскинулся и глянул вниз – Нина. Она держала ладошку у бровей, как богатыри на картине.
– Привет! – крикнул я. – Висю вот!
– А дядя Петя?
– Он по семейным обстоятельствам.
– К блядище своей убежал?
Все, оказывается, были в курсе.
Нина подошла ближе – её ноги скрылись под грудью.
– Как же ты без обеда?
Я поднял на мастерке раствор:
– У меня тут и первое, и второе.
– Сейчас! – она отбежала, а потом остановилась и добавила: – Никуда не уходи, – пошутила.
Я сел на перевёрнутое ведро и уставился в чёрное окно над люлькой. Квадрат Малевича! Можно вписывать в него всё, что отсутствует. Вскоре в нём появилась Нина.
– Лови, – она швырнула мне пайку.
Котлета, яйцо, помидор и детский пакетик сока.
– А сама?
– И сама буду, – она продемонстрировала такой же кулёк.
Забравшись на окно, как второклашка, она вынула яичко, треснула им по коленке и очистила.
Меня это тронуло: Нина не только обаятельная девушка, но еще и отличный товарищ.
– Спасибо тебе большое, Нина!
– Ешь давай! Обед не вечный.
Потом, доев, Нина сонно попросила:
– Расскажи что-нибудь.
– Что?
– Сказку.
– А если уснёшь и свалишься?
– Что ж ты за мужик, если я с тобой усну?!