Ирод
Шрифт:
— Вот и нет! Я не думал, что пойдем: туда далеко.
— Ах, Аристовул, да ты и не знал, что это далеко.
— Нет, знал! Нет, знал!
Мать невольно рассмеялась, любуясь детьми, их оживленными личиками.
— Ну, дети, не спорьте, — сказала она, лаская и девочку, и мальчика. — Пусть рассказывает Мариамма — она старшая; а ты, Аристовул, напомни ей, если она что-нибудь пропустит или забудет.
— Нет, мама, я ничего не пропущу, — возразила девочка.
— А вон сказала же, что мы пойдем, а не поедем, — не унимался мальчик.
— Ах ты спорщик! — погладила его мать.
— Он всегда такой! — надулась
— Ну, ну, полно, рассказывай, — успокаивала ее мать. — Рассказывай же... Так вы поехали...
— Да, мама. Утром, когда мы встали и нас одели...
— И я выпил свое козье молоко, — не вытерпел Аристовул.
— Ах! Опять! Мама!
— Да ты пропустила козье молоко... А мама сказала, чтобы я...
— Ну, Аристовул, ты совсем глупый мальчик, — стараясь не рассмеяться, сказала Александра. — Козье молоко совсем не относится к вашей поездке. Ну, хорошо, утром вас одели...
— А дедушка велел оседлать наших осликов и сказал раби Элеазару, чтобы он ехал с нами и показал нам гробницы наших патриархов и пророков. Мы и поехали через Овчие ворота к Кедронскому потоку, и нам все кланялись и говорили: «Вот внучка и внучек нашего первосвященника...»
— Нет, прежде говорили «внучек», а потом «внучка», — снова вмешался Аристовул, — меня первым называли, а тебя после.
— Ну, все равно, — остановила его мать, — замолчи.
— Ну, мы и поехали; едем, едем, едем, — продолжала маленькая Мариамма, точно сказывая сказку.
— А вот и забыла, — не унимался маленький Аристовул, — а Овчая купель? Как там овечек купают.
— Ах, мама! Какие там хорошенькие овечки! — воскликнула Мариамма. — И их всех резать будут в жертву Иегове... Ах, мама! Зачем Иегове овечки?
— Он принимает их как жертвоприношение: он любит кадильное благоухание и дым от всесожжении, так надо, так завещали нам отцы наши — Авраам, Исаак, Иаков [4] , — наставительно сказала Александра. — Ну, что дальше?
— Дальше мы переехали Кедронский поток, потом раби Элеазар показал нам гробницу Иосафа, а немножко дальше гробница Авессалома...
4
Иаков — библейский патриарх, родоначальник народа Израильского, младший сын Исаака (Израиль) — сына Авраама и Сарры.
— А Авессалом, мама, был нехороший, отца не слушался, — опять перебил Аристовул.
— Я сама это хотела сказать, а вот ты так забыл... Что! Что! — обрадовалась Мариамма. — Когда мы, мама, проезжали мимо Гефсиманского сада, то оттуда вышла старенькая женщина и бросила под ноги нашим осликам пальмовые ветки, а в руки нам подала по масличной ветви, а потом поцеловала края нашей одежды и сказала: «Бедные царские детки-крошки! Их ограбили идумеи». А когда мы спросили раби Элеазара, какие это идумеи, он сказал, что Антипатр, Фазаель и Ирод, «Как они нас ограбили?» — спросила я раби Элеазара. А он сказал, что нам еще рано это знать.
Александра грустно улыбнулась и поспешила свести разговор на другое.
— Что же, деточки, вы поклонились и гробам наших пророков? — спросила она.
— Да, поклонились, мама! — разом отвечали дети. — Как там страшно!
— А оттуда, мама, мы возвращались не через Овчие врата, а раби Элеазар провел нас через Золотые и через храм, —
— А когда мы проходили через двор храма, то многие кричали: «Осанна! Осанна!» — и давали нам дорогу, как большим, — гордо заключила Мариамма.
В это время в конце галереи показалась внушительная фигура старика в первосвященническом одеянии, с повязкой на голове и с жезлом в руке.
— Дедушка! Дедушка! — радостно закричал Аристовул.
— Мы были у патриархов и пророков, — со своей стороны заявила Мариамма, бросаясь навстречу к старику и поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его бороду.
Это был Гиркан, первосвященник, брат покойного царя Аристовула II, отравленного приверженцами Помпея, и дядя Антигона, которого мы уже видели на коронации Клеопатры и на аудиенции у Цезаря. Высокий рост, длинная патриаршая борода и плавные движения делали вид его внушительным, однако мягкое, добродушное выражение лица и кроткие, как бы робкие глаза изобличали, по-видимому, отсутствие энергии и стойкости. Самый отказ его от престола в пользу младшего брата, Аристовула, как бы свидетельствовал об отсутствии в нем качеств государственного человека.
Дети очень любили его и тотчас же завладели старым первосвященником, болтая о своей поездке к гробницам патриархов и пророков и перебивая, друг дружку. Гиркан же только любовно улыбался и повторял: «Ну-ну, козляточки, не торопитесь, не скачите так, дайте с матерью поздороваться».
— Куда это, отец, ты собрался? — спросила Александра, целуя руку свекра.
— В синедрион [5] , голубка, в синедрион, — отвечал первосвященник, опускаясь на невысокое резное кресло.
5
Синедрион — верховный суд иудеев, находившийся в Иерусалиме под председательством первосвященника. Состоял он из 72-х членов и существовал до 425 года.
— Но сегодня, кажется, не судный день?
— Экстренно судный, голубка, экстренно... Да вы не щиплите мне бороду, козлята, всю вырвете, — отбивался он от детей. — Сегодня суд назначен над этим наглым самоуправцем — над Иродом. Он стоит, чтобы распять его на кресте, как простого разбойника, и я это сделаю, клянусь богом Авраама, Исаака и Иакова.
Эти слова так поразили Александру, что она сразу не могла прийти в себя от изумления. Ирод, имя которого, несмотря на его молодость, гремело уже по всей иудее, Самарии и Галилее, и вдруг на кресте, на позорной Голгофе! И это говорит робкий и нерешительный Гиркан! А что скажут Антипатр и Фазаель? Сердце Александры забилось и страхом, и надеждою... Они ограбили ее детей. Они отняли у ее милого малютки наследственный престол.
— А ты нас, дедушка, пустишь на Голгофу посмотреть, как будут Ирода распинать? — спросил Аристовул, ласкаясь. — Мы с раби Элеазаром...
— Замолчи ты, несносный мальчик! — перебила его мать. — Какое преступление совершил Ирод?
— Он их много совершил, голубка, — рассеянно отвечал Гиркан, глазами показывая своему любимцу: дескать, пущу на Голгофу.
— А я не пойду туда, дедушка, — конфиденциально шепнула на ухо деду Мариамма. — Я боюсь.
— Дети, я вас выгоню! — серьезно сказала Александра.