Иприт

Шкловский Виктор Борисович

Дверь закрылась.

Звеня кандалами, Рокамболь подошел мелкими шагами к своему хозяину и зарычал жалобно.

— Рычи, милый, — ответил ему матрос, — рычи, зверюга, нет для нас на земле справедливости.

Луна сверкала, небо в высоком и узком прорезе окна казалось серебряно-голубым.

Словохотов подтянулся на руках и влез на подоконник.

— Одиннадцатый этаж, — сказал он, — и только карнизик… не уйдешь. Ну, будем спать… Памятник на могиле нам обеспечен.

Луна

светила ровно и театрально. Покой охватывал Пашку. Он положил голову на спину медведя и заснул, еще раз порадовавшись, что он не привил себе изобретение Монда.

…………………………………

— Хольтен, товарищ, который час? — вскричал Пашка, просыпаясь под каким-то сводом.

Молчание и равномерный шум…

— Эй, Рокамболь, подай туфли…

Молчание и шум…

— Тюремщик, — завыл матрос, вспоминая все сразу, — гад ползучий, почему я в карцере — давай чаю…

Молчание.

— Расшибу!.. — И Пашка вскочил.

Ничего невозможно понять, свод над головой… горят лампочки, а внизу журчит вода…

— Тюремщик, чаю! — еще раз закричал Пашка.

Нет, это не тюрьма…

Пашка бросился вперед… Камень под ногами… Вода журчит… еще несколько шагов…

Воля, Лондон, утро — понял он… а свод сверху — Лондонской мост…

— Но кто освободил? Где Рокамболь?

В воздухе слабо пахло духами…

— Сусанка! — сказал Пашка, улыбаясь, — выручила… Непонятно… Жалостливый народ — бабы.

И не был ли он прав?

ГЛАВА 29

ГРЕБЕНКИ В ОПАСНОСТИ. ГАНС ПРИБЕГАЕТ К НЕОБЫЧАЙНОМУ СРЕДСТВУ и переживает необычайные и сложные приключения

Ганс растерянно стоял перед молчавшим радио. Дело в том, что Россия, выпуская токи разной длины, препятствовала телеграфированию. Рыжая лошадь исчезла. Но дело вовсе не в рыжей пророчествовавшей лошади. Мало ли коней!

Охваченный злостью к Ипатьевску, занятый организацией восстания, Ганс забыл протелеграфировать своей фирме секрет гребенок.

И не то что забыл. Он мечтал сам попасть туда и лично вручить формулы.

Иначе ему не выбраться из России.

Теперь все мечты погибли.

Позади толпа, и в ней блестят странно знакомые глаза горбатого китайца.

И вдруг Ганс вспомнил, чьи это глаза.

Да, Гансу придется опять бежать. Ему, кстати, и надоела со своей невероятной пылкостью киргизка. К тому же странно стал побаливать хребет.

Ганс вдохновенно обернулся к толпе. От пристального взгляда китайца он растерялся на секунду, но затем закричал:

— Бог

не хочет говорить, когда среди вас есть предатели его святого дела.

— Кто предатель?

— Где ты, волосатый, видишь предателей?

Ганс указал дрожащим пальцем на китайца. А вдруг у того нет документов?..

— Обыщите карманы этого человека, и вы найдете доказательства…

Злобный рев был ответом на его слова. Он не ошибся.

Зеленый мандат китайца показался в воздухе.

— Я иду за другой лошадью, пока вы с ним расправляетесь, — сказал Ганс.

Несколько цепких рук охватили китайца, подняли было на воздух, чтобы ударить о камни, но китаец завопил:

— Смотрира внут!

Посмотрели внутри мандата. Там лежало удостоверение на право переговоров с шайкой ледника Ууота-Тоба. Предав в руки ГПУ главарей, шайка может идти на все четыре стороны.

И тогда киргизы проговорили с достойным благородством:

— Бери, он нам и самим надоел.

— Где же он? — спросил китаец. — Мне его или живого или…

Ганса нигде не было.

Далеко внизу мчалось, порхало облачко пыли.

Киргизы кинулись к лошадям.

Арканы перерезаны, и лошади, обрадовавшись свободе, ускакали в степь.

Кинулись к мотоциклу китайца.

Мотор загудел, побежал по тракту, но не промчавшись и полверсты, остановился. Не было бензина. Китаец кинулся к запасному бидону. Там торчали только перерезанные ремни. Китаец побежал обратно в аул.

Нигде не было бака.

С собой Ганс его не мог увезти, слишком тяжел и неудобен.

Глухие стоны донеслись из одной юрты.

Китайцу стало тоскливо, и он пошел в юрту, надеясь встретить там горе еще больше своего и тем утешиться.

Страшное зрелище предстало пред его глазами.

На кошме валялась Кызымиль и рядом с ней бак бензина. Пустой.

— Куда бенсина? — прорычал китаец.

Кызымиль, возлюбленная, покинутая Гансом, указала на свой живот. Несчастная вздумала отравиться бензином!

— Неужели псе?

— Половину, — прохрипела она.

Другую половину она вылила на кошму, увидав, что яд не действует.

— Половину! Ведь это десять фунтов!

Китаец долго не думал.

Он подал ей чашку горячего молока и подставил под рот горлышко бидона.

И вскоре десять фунтов бензина вернулись в свой уют.

Мотоцикл шел медленно. Все-таки бензин от желудочного сока слегка испортился.

Но китаец Син-Бинь-У верил в свой талант и, поглаживая ствол револьвера, говорил:

— Теперь от меня только на небо уходила.