Иосиф
Шрифт:
– Богучаров Иосиф?
– Богучаров Иосиф…
– Бери все свои отмычки и собирайся с нами!
– Какие отмычки?!
– Какими сейфы открывают!
– Нет у меня никаких отмычек.
– Но-но! Нет у него отмычек! А замки чем вскрываешь? Подлец такой! Собирайся! Советская власть ему доверяет, а он ещё кобенится! Живо!
Откуда они узнали, что я замок открывал?! Сложный, правда. Отец меня возил в Нехаево, и я одной бабке сундук открывал. Она была богатая и жила одна – вдова. Я таких сундуков сроду не видел! Замудреный! И со сложным механизмом-замком. Долго я с ним возился, открыл всё же. Во-от. Взяли эти чекисты меня и повезли, не знаю куда. Я ничего не понимаю и дрожу, как заяц! С винтовками шутки не шутят! Какой сейф? Привозят в Нехаевский сбербанк. А хозяин сбербанка
– Жить хочешь?
– Хочу! – говорю, а чего тут скажешь?
– Открывай! – приказывают. – Не откроешь, расстреляем! – говорят, как в шутку, а там что у них на уме?! Тогда человеческая жизнь ничего не стоила.
Ну, я немного успокоился, понял хоть, за что расстреливать будут! Ха-ха…
Говорю:
– Мне нужна тугая проволока, стальная!
Достали, встали сзади с винтовками, смотрят, что я делаю. Не сразу я сообразил, что тут в чём. Не спеша работаю. А они, как эти – сзади толкутся!
Я:
– Не дышите мне в спину и отойдите подальше, – говорю. – Я так не могу работать!
– Но ты, работник, сейчас ты додышисси у нас! Мы тебя хлопнем, с проволокой стальной, и всё тут табе! Отдышисси! – лаются, а отходят дальше.
– Открыл?
– Открыл! Но они все пальцы мои потом перемазали – отпечатки брали! А потом заставили расписаться. А я говорю:
– Так я же писать не могу!
– Ставь крестик!
– Какой крестик?! – я и вправду не знал, что нужно гдето расписываться! И как расписываться! А они подумали, что я дурака валяю!
В общем, чуть не расстреляли! Ха-ха! Нужен был ещё! Оставили! Потом эти же чекисты опять к нам приехали:
– Богучаров Иосиф?
Я говорю:
– Сами видите, Богучаров Иосиф я! Вы же один раз брали меня!
Один другому говорит:
– Гляди, какой разговорчивый?
Другой:
– Собирайся и поехали!
– Куды?
– На кудыкину гору! Собирайся! Подлец такой! Спра-ашивает он ещё!
А это был 1924 год. Это я запомнил. Мы ещё относились к станице Тишанской! Голод начинался и полная разруха стояла. Все моторы, дизеля, вся техника была собрана со всех хуторов на Бык-гору. Они там стояли и мокли под дождями. Зачем это сделали? Технику всю угробить? А дальше что? И людей?! И вот на горе этой комсомолки собрались, а дождик лупить – страсть! А там же ни одного кустика нет, где спрятаться. И стоять эти комсомолки, мокрые, как курицы, и щщастливые!
– А зачем они на гору залезли?
– А почем я знаю? Комсомольцы! Везде голод, холод, а они гогочут! Зубы скалят! Весело им, понимаешь?! Социализьму они строють! Я вот обратил внимание – каждое время выбирает своих чудаков. Тогда были комсомольцы. Смешные – до упаду! Они ведь никто ничего делать не мог! Только – языком!
– Они были местные?
– Были и местные, и всякие! Их поначалу было мало, но были. – Отец вздохнул. – Там же среди них и Пашаня была, жана моя вторая, с какой я до тюрьмы да и после 12 лет прожил. Уж как она на собрания любила ходить! Медом не корми!.. Да. Комсомольцы и комсомолки! Горлопаны – до упаду! Один гармонист у них был – Иван Пунцов. Да лучше бы он эту гармошку в руки не брал, не мучил её. Рвет меха, тянет изо всех сил, а музыки никакой путевой нету.
– Пап! – решил я пошутить. – Признайся, может ты сам комсомолец был? Тайный?
– Кто?! – отец не понял моего «тонкого» юмора и продолжил дальше. – Мне приказывают выбрать из всех двигателей наилучший и запустить его. Опробовать, а там – будем строить мельницу! Привезли-то меня в одной холщевой рубахе. Надеть нечего было и холод был, и я уже промок, но я был, Паша, без портков!
– Без штанов!?
– Да нет, на мне, стыдно признаться, но на мне ничего нижнего не было! Я нагнуться не мог! Там же сзади стояли веселые и зубастые! Комсомолки эти – Пашани! И Ваня с гармошкой! А я решил свой двигатель отыскать, я его хорошо знал. Ну и – свой он! Понимаешь? Свой, родной! Его Иван Осьпович выбирал, привозил! Я иду, а комсомольцы за мной, и Ваня Пунцов
Эту историю отец вспоминал не раз, и каждый раз горько плакал… Таким жалким и страдающим я его не видел…
– Мельницу запустил?
– Запустил, Паша, запустил, – вздыхал отец.
Вышло так, что на нем социализм в лице Михаила Сергеевича и закончился. До самой смерти отец лудил, паял худые, «латанные-перелатанные» предперестроечные совхозные радиаторы тракторов.
Если бы не коленка простреленная, куда бы повернул его Всевышний?..
Отец был сапожником, мельником, портным, столяром. На похоронах отца, а умер он 5 августа, до смерти неделю лил ужасный дождь. А как умер – дождь прекратился. Выглянуло солнце. За три дня до похорон подсохло. И уже к вечеру на поминках за столами, накрытыми во дворе, было 100 человек. Ровно сто! Старики, старухи, кто любил и уважал Иосифа Павловича (в страшный голод 1947 года, когда отец работал в Нижней Речке на мельнице, он спас не одну семью), собрались со всех близлежащих забытых, разрушенных хуторов. И кто-то заметил:
– А глядите! Мы ведь все пришли в чириках, какие пошил нам Иосиф Палыч!
И все 100 человек поглядели вниз под столы на свою обувку. И все закивали, согласились, а мама громко заплакала…
Когда заканчивались летнее-осенние сезонные работы, заготовленное сено стояло в стогу, корова и овцы с козами определены были в свои катухи, а огород был уже вспахан под зиму, отец садился за сапожный верстак и шил на заказ тапочки-чирики всех размеров. К следующему лету. Каких только колодок у него не было – от ноги на годовалых ребятишек и до сорок шестого размера! Заказывали семьями. Подошва тапочек была ременная, а верх – суконный. И сносу им не было – по росе, по стерне, по грязи!..
В родительском пятистенке – и в хате, и в горнице – висели старинные часы. Например, фирмы «МОЗЕР и К». Отцу привозили хлам, а он восстанавливал его. И такая была причуда, что часы звенели у отца по порядку: сначала мягко шипя начинали отзванивать старинные, резные, подточенные древесными жучками, темно-вишневые часы, потом те самые – «МОЗЕР и К», секунды через три-четыре начинали бить следующие – восьмигранные, тоже старинные. Они звенели громче. В конце всего этого перезвона вдруг выскакивала нахальная кукушка из часов, что висели у печки, – часы мамы нашей. Кукушка по-хозяйски отсчитывала, сколько положено ей было, без всяких там шипений (она была уже советской), и прекращала весь перезвон. Обычно отец проверял часы в 12 дня. До того сидел в своем маленьком кабинете, заваленном колодками, тапочками, выкройками, и уж машинально посматривал на свои ручные часы, ждал боя…
В двенадцать, как известно, передавали новости по телевизору, и я, беззаботный отпускник, если и не сидел где-нибудь с удочкой на пруду или на речке, и если не косили мы сено с отцом, и если не гребли, не сушили, не копнили, то, бывало, смотрел-слушал новости. А это было – начало правления генсека Горбачева, – беспечное время! Люди и не предполагали, ЧТО на них надвигается!
Вспоминается смешная и грустная история. В то время я заочно учился во ВГИКЕ на сценарном факультете и работал в котельной в деревне Брёхово. Да, есть такая в Одинцовском районе. Котельная была маленькой, находилась на территории сельскохозяйственного участка, значит и отапливала его. А ещё мы отапливали молочно-товарную ферму. Мы, кочегары, работали по системе «Сутки-трое». Сутки работаешь, трое отдыхаешь. Всё наше хозяйство относилось к знаменитой Петелинской Птицефабрике, на которой в то время я уже отработал четыре года. В культуре. Народу в сельскохозяйственном участке было… человек около пятидесяти. Чудилы и балагуры – трактористы, слесари, сварщики. Они были такие наивные и по-детски доверчивые! Удивительно! Как и вся птицефабрика, это был приезжий со всех уголков Советского Союза сельский люд – «хрущевские ошмётки!», как мрачно обозначил себя и свое окружение один из работников птицефабрики.