Иосиф и Фёдор
Шрифт:
– Я вообще не очень люблю рассказывать анекдоты, – твердо сказал я и объяснил, что, на мой взгляд, анекдоты – это остроумие за чужой счет.
– Прямо за чужой. Если анекдот остроумный, его и рассказать не грех. Ведь так? – почти по-товарищески улыбнулся он.
– Я же сказал, не люблю анекдоты, – стоял я на своем.
Он недоверчиво посмотрел на меня, но с Хрущевым отстал.
– Скажите, вы знакомы с Сергеем Троицким? – неожиданно спросил он.
Я ответил, что знаком, но плохо, видел раз или два, он муж моей знакомой.
– Нонны Слепаковой, –
– Да, Нонны, – подтвердил я и добавил: – Она очень хорошая девочка.
– Хорошая, – согласился он, – она у нас была.
Я заволновался: что же это такое, может быть, у него в кабинете все мои знакомые побывали? Мое волнение он заметил и, стараясь не дать мне передохнуть, стал сыпать вопросами типа: “Знаю ли я того?”, “Бывал ли на квартире у этого?”, “Присутствовал ли на сборищах с участием тех, этих?” и так далее. Я отвечал: “Не знаю”, “На квартире не был”, “На сборищах не присутствовал и ничего про них не слышал”. Среди тех, о ком он меня спрашивал, фамилии Бродский названо не было. Интерес к нему органов еще не проснулся.
Неожиданно он огорошил меня вопросом:
– А правда, что вы говорили, будто поэт Леонид Мартынов лучше Пушкина?
Я опешил. Действительно, когда-то на целине зашел разговор о поэзии, и я сказал, что стихотворение хорошего современного поэта по качеству и количеству метафор превзойдет любое стихотворение Пушкина.
– Какого поэта? Фамилию назови, – потребовали от меня тогда.
Я назвал две фамилии: Мартынов и Луговской – и прочитал первые пришедшие в голову строчки Мартынова:
Молния давно уж отблистала.
Рассветало. Дождь прошел.
Рифму к розе я искал устало,
Долго, туго. Наконец нашел.
Вот она: коррозия металла.
В ответ с криками “Пушкин лучше” меня чуть не побили. Спас Федя, который сказал примирительно:
– Ладно, принимаем Мартынова в поэты.
Но откуда про этот разговор мог знать мой нынешний визави?
– Так говорили вы такое про Пушкина? – повторил он вопрос
– Говорил, – подтвердил я. – А что, нельзя?
– Нежелательно. Пушкин наш первый, если хотите, главный национальный поэт.
“Надо же, у них там поэты по ранжиру построены. Пушкин первый, а кто второй? Наверно, Лермонтов. А если я скажу Баратынский – тоже будет нежелательно?” – подумал я и сказал:
– Я не говорил, кто первый, кто второй. Я говорил о том, что выросла поэтическая техника. Ведь существует прогресс в науке. Почему вы отрицаете прогресс в поэзии?
Он недоверчиво меня выслушал, поднятый им вопрос оказался для него сложен.
– Оставим Пушкина. А вот вы говорили…
Он стал приводить почти дословно мои высказывания по разным поводам, произнесенные в разное время, и я вдруг понял, что на меня собран компромат чуть ли не с детского сада.
– Это все ваши товарищи. Это от них нам все известно, – приговаривал он с ехидной улыбкой.
Но одними товарищами тут дело не обошлось. Ясно, что они собирали обо мне сведения в школе, где я учился, у соседей по коммунальной квартире, в институте
“Да кто я такой, чтобы тратить государственные деньги на сбор обо мне никому не нужных сведений? Подумаешь, сказал, что Мартынов лучше Пушкина? От этого мир перевернулся? Или советская власть рухнула?” – подумал я.
Между тем хозяин кабинета перешел к профилактической части беседы, которая должна была стать апофеозом нашего общения. Он выразил удивление, что я, активный пионер и комсомолец в школе – в институте, участвовал в создании пресловутой стенгазеты “Культура”, позволял себе сомнительные высказывания и общение с сомнительными персонажами, вроде… Он назвал фамилии двух активных любителей джаза. Напоследок я получил совет осторожней выбирать друзей и покрепче держать язык за зубами, если мне вдруг захочется негативно высказаться о личности, обеспечивающей стране покой. На этом месте в кабинете возникла тень Хрущева. Но мой визави сказал, что я свободен, и тень исчезла.
На улицу я вышел в большом унынии. Как же так? Кто-то из моих знакомых занимается стукачеством, и земля под ним не разверзлась? Кто он? Тут же я вспомнил, как однажды на семинаре по марксистско-ленинской философии заспорил с преподавателем, и он, не найдя достойных аргументов, чтобы возразить, вдруг заявил:
– Я бы на месте ваших товарищей побил вас.
Бить меня по его призыву никто не стал, и не исключаю, что с досады он пожаловался в партком или в первый отдел, а может, прямо в Большой дом. В институте говорили, что он регулярно стучит на студентов, чьи выступления на семинарах казались ему аполитичными. Хотя получалось, что рядом был не один стукач, а много стукачей.
Я несколько дней припоминал, где, что, когда говорил и кто при этом присутствовал, никого не вычислил, но заподозрил всех и на всех обиделся. В институт стал ходить с неохотой, а в ЛИТО перестал ходить совсем. Не то чтобы принял такое решение. Просто не пришел раз, не пришел два, три… Конечно, жизнь поскучнела, но мне всюду грезились стукачи. И годы спустя, разговаривая с тем или иным человеком, я ловил себя на мысли, что думаю про него: “А ты, чувак, случаем, не стукач?”
Через десять лет, сотрудничая с молодежной театральной студией, от всей души я написал для их спектакля “Песенку стукачей”, где эти самые стукачи среди прочих исполняли такой куплет:
Смотрите ж, не впадайте в грех,
Поскольку знаем все про всех,
Поверьте, истину любя,
Мы стукнем сами на себя.
О том, куда и как стучим,
Давайте лучше промолчим,
Ведь это чудо из чудес:
Мы – тук, тук, тук, и кто-нибудь исчез.
А в годы перестройки, то есть спустя двадцать пять лет, я случайно встретил сокурсника, который рассказал мне, что на третьем курсе ему дали комсомольское поручение: приглядывать за мной и докладывать куда следует, если он услышит от меня нелояльное высказывание. Думаю, так мне аукнулось сотрудничество с газетой “Культура” и работа старостой в ЛИТО А. М. Володина.