Иосиф и Фёдор
Шрифт:
Но всех, на мой взгляд, превзошла судья Савельева, председательствовавшая на судилище над Бродским. “Считаю, что этот суд пошел ему на пользу, благотворно сказался на его поэтическом развитии. И сейчас он даже получил Нобелевскую премию – что ж, честь ему и хвала!” – заявила она.
О как! Оказывается, она его облагодетельствовала.
Потом появились хулители Бродского. Вот что написал один из них о суде над Бродским: “Если говорить о суде, то осуществлен он был с очень позорной корявостью. Надо было поручить это дело более толковым и более культурным людям”.
А
На подобные опусы я регулярно натыкаюсь в Интернете. Судя по малочисленности комментариев к ним, успехом у продвинутой публики они не пользуются. Уж очень заметно родство авторов таких опусов с Гитлером, который боролся с мертвым Гейне и даже приказал уничтожить его могилу на Монмартре.
С другой стороны, Бродский ошибся, когда написал по случаю своего сорокалетия: “Из забывших меня можно составить город”. Как только выезд за границу стал доступен для всех, город, как казалось Бродскому, “забывших” его очнулся и ломанул в Нью-Йорк. Заодно у Бродского стали появляться незнакомые ему люди из России. Среди таких клиентов случайно оказался ленинградский композитор Марк Самойлов.
Он встретился в Нью-Йорке с Сергеем Довлатовым, которого знал в Ленинграде, и предложил ему написать либретто мюзикла. Тема – по желанию самого Довлатова.
– А кто будет писать стихи? – поинтересовался Довлатов, – я стихов не пишу.
Марк ответил, что найдем кого-нибудь. Довлатов резонно заметил, что кто-нибудь его не устроит, и неожиданно предложил:
– Давай пригласим Бродского.
Марк засмущался: Бродский все-таки нобелевский лауреат и вряд ли согласится.
– А мы у него самого спросим, – сказал Довлатов и тут же позвонил Бродскому. Тот ответил, что ждет их обоих у себя.
Через час Довлатов и Самойлов были у Бродского дома. Довлатов рассказал, что Самойлов предлагает вроде хорошее дело. Но загвоздка одна – тема.
– “Капитал”, – провозгласил Бродский.
– Какой капитал? Чей капитал? – не понял Самойлов.
– “Капитал” Маркса. Это единственная тема, которая сегодня может заинтересовать меня как основа для мюзикла.
– Но спектакль невозможен без конфликта. В чем конфликт?
– Конфликт между трудом и капиталом. Главный конфликт сегодняшнего дня.
– Но каков будет сюжет?
– Очень хороший. Постижение рабочими тайны прибавочной стоимости.
– А как же любовь? – растерянно спросил Самойлов. – Мюзикл без любви невозможен.
– В процессе постижения тайны прибавочной стоимости непременно родится любовь. И ненависть тоже родится, – заключил Бродский. – Как, Сережа?
– Думаю, лучшего сюжета для мюзикла не найти, – согласился с Бродским Довлатов.
Самойлов вышел из дома Бродского ошарашенный.
– Понимаешь, я ушел в полной уверенности, что они прикалываются, – рассказал он мне. – Кто я для них? Они с самим Ллойдом Вебером могут работать, если захотят. А теперь думаю: “Может, они
В то время до Бродского с Родины стали доходить призывы типа: “Иосиф, приезжай! Тебя здесь с колоколами встретят”. Колокола Бродскому были и не по здоровью, и вообще не нужны. Но мысли о посещении родного города не оставляли его, и какое-то время он даже обдумывал план своего тайного приезда в Ленинград. Я слышал про две версии этого плана. По одной, он собирался обзавестись фальшивыми документами и с ними сесть в поезд Хельсинки-Ленинград. На мой взгляд, фантастическая версия, но кто знает? По другой, более правдоподобной, он собирался сесть в этот поезд с документами на собственное имя, рассчитывая получить российскую визу на границе. Бродский надеялся, что ему, нобелевскому лауреату, в ней не откажут. План его почти осуществился: он приехал в Хельсинки и даже дошел до поезда. Оставалось только сесть в него. Но тут, как рассказывал друзьям сам Бродский, он представил, что, подъезжая к Ленинграду, увидит в окно знакомые пригороды, Финский залив, сосны, Комарово.
– Я понял, что живым до Ленинграда не доеду, – заключил свой рассказ Бродский.
В марте 1995 года после встречи в Нью-Йорке с Анатолием Собчаком казалось, что Бродский все-таки приедет в родной город. Однако уже 8 апреля 1995 года он послал Собчаку письмо, в котором сообщал, что навестить родной город ему на этот раз не удастся. Письмо заканчивалось такими трогательными словами: “Бог даст, я появлюсь в родном городе; видимо, это неизбежно… Можете не сомневаться, что узнаете о случившемся одним из первых: я поставлю Вас в известность, возникнув на Вашем пороге”.
Но навестить родной город ему уже было не суждено.
Через четыре года после смерти Бродского в вестибюле станции метро “Петроградская” я случайно оказался рядом с Александром Моисеевичем Володиным. За годы, что я его не видел, Александр Моисеевич сильно постарел, но остался похож на себя прежнего. Быстрой, чуть шаркающей походкой он шел к поезду.
– Здравствуйте, Александр Моисеевич, – сказал я.
– Здравствуйте, – ответил он.
– Как вы себя чувствуете?
– Соответственно возрасту. А вы кто?
– Герой вашей пьесы, – скромно сказал я.
– Какой? – спросил он строго.
– “Пять вечеров”.
– Где? В каком месте? – потребовал он ответа.
– А там, где Слава называет мое имя и говорит, что я умен. Хотя это только кажется, потому что я хожу в очках и пишу стихи.
Он вдруг захохотал, да так громко, что люди стали оборачиваться. Я сообщил ему, что недавно эту его пьесу поставили в студии на Богатырском проспекте, где занимается мой сын. Он разволновался: