Иона
Шрифт:
Белик смотрит на часы: около семи. Когда уже выйдем?.. надоело…
Проводники прибывают еще через полтора часа, их пятеро. Они заходят в хижину разом, толпой, привычно придерживая рукой автоматы Калашникова, надолго распахнув дверь и напустив со двора тревожащий сгусток враждебной промозглой темноты. Мишаня ежится: в такую погоду… целых три часа, да еще и по горным тропам…
«Ничего, — успокаивает он себя, — зато завтра начнем регулярные репортажи, раз в день, как штык.»
Мишаня блаженно улыбается.
Койоты рассаживаются пить чай, а как же иначе… На них длинные куртки блеклых тонов, широкие курдские шаровары подпоясаны
— Масуд, — говорит он и сердечно улыбается, обнажая темно-коричневые зубы, торчащие в самых неожиданных направлениях.
Андрей, Яник и Мишаня поспешно представляются. Все они испытывают некоторую неловкость за свои цивилизованные колгейтовские оскалы, отчего-то кажущиеся совсем неуместными в гнилозубой койотской компании. Масуд кивает, гасит улыбку и принимается усердно запивать ее чаем. Остальные члены стаи, не отставая от вожака в области чая, ограничиваются молчаливыми улыбчивыми кивками.
— Лучше бы они совсем не улыбались, — шепчет Яник Андрею. — Такой улыбочкой только детей пугать.
— Это от сладкого чая. И от курева. Сколько ни общался с ними, ни разу не видел, чтобы они чего-нибудь ели. Только хлещут этот свой чай и смолят, хлещут и смолят…
Словно в подтверждение, койоты дружно закуривают.
— Чего ждем? — недовольно спрашивает Мишаня. — Задохнуться можно… Ты бы спросил их, Андрей.
Но спрашивать не приходится; Масуд, правильно истолковав мишанино беспокойство, показывает на мобильный телефон, что-то говорит на чудовищном английском и снова улыбается своей неконвенциональной улыбкой. Ага. Понятно. Ждем звонка.
Звонок раздается в половине десятого — пора. Во дворе койоты навешивают на себя почти весь багаж; Янику и Андрею остается совсем немного, а Мишане и вовсе не позволяют нести ничего, кроме камеры, расстаться с которой он не соглашается категорически. Дождь перестал, зато подмерзло и ветер усилился. Первый час идут по относительно неплохой грунтовой дороге — быстро, гуськом, в полнейшей темноте.
«Вот видишь, — говорит сам себе Яник. — А ты боялся… еще два часа — и в дамках. Это ж просто прогулка, еще и вещички за тебя несут…»
Он неожиданно утыкается в спину идущего впереди койота. Стоп. Группа пристраивается за грудой каменных глыб, очертания которых четко вырисовываются слева на фоне какого-то слабого зарева. А… это турецкий военный лагерь… вон и флаг. Лагерь ярко освещен, от него до места, где они прячутся, совсем недалеко — метров пятьсот. Но дело, собственно, даже не в лагере; дело в речке — дальше, прямо по курсу — речку-то, видимо, надо переходить… а где же мост?.. а мост господам нелегалам не положен, нет, никак не положен. Так что — вброд. Это Масуд и объясняет им на пальцах. Не бойтесь, там неглубоко, ерунда — он показывает ладонью уровень ниже щиколоток — даже ноги не замочим…
Главное — быстро, очень быстро, потому что если заметят — будет плохо: турки долго не думают, а сразу стреляют — он показывает: «Бах!.. бах!..» — и потешно роняет голову набок, изображая труп. Ага, очень смешно. Прямо ухохочешься. Но ладно, надо так надо, ничего не поделаешь… тогда пойдем уже скорее?
— Подождите… — Масуд указывает на тлеющие огоньки сигарет.
Это турецкий патруль ленивым прогулочным шагом тащится вдоль речки, спотыкаясь и оскальзываясь на мокрых камнях. Вот пройдут,
— А долго ли еще, Масуд?
— Два километра, — говорит он и для верности добавляет два растопыренных в форме «V» пальца.
Всего два? Ну, это мы шустро, это мы чик-чак…
Вода обжигает холодом. Перед самым Яниковым носом прыгает багаж на спине койота, проворно преодолевающего неширокую речку. Сколько тут? Двадцать, тридцать метров? — Фигня… только вот вода-то уже по колено… а, черт! — и течение ничего себе — так и лупит, так и норовит сбить… сволочь… А вода уже щекочет бедра; Яник с ужасом видит, как передний койот проваливается по пояс… экая падла этот Масуд! — говорил ведь «по щиколотку»!.. он инстинктивно приподнимается на цыпочки… какое там!.. ледяные тиски стискивают мошонку; он и не знал, что есть на свете такой холод, такая боль… и живот… Господи, да что же это?! Отчаянным усилием Яник выпрастывается из этого ада — скорее, скорее… вот уже и наверх пошло, вот уже и мельче… фу-у-у… слава Богу…
Выскочив на противоположный берег, Яник приостанавливается, но задний койот грубо толкает его в спину — вперед, вперед, вперед! Оступаясь и скользя, он бежит дальше, еще и еще, тщетно стараясь попадать непослушными ногами в такт бешено колотящемуся сердцу. В двухстах метрах от берега — каменистая гряда. Передний койот ловко огибает большую глыбу и, обернувшись, подтягивает к себе Яника. Все. Можно перевести дух.
Яник оглядывается. Отсюда, из темноты, брод кажется ярко освещенным близкими прожекторами турецкого лагеря. Не дай Бог, патруль вернется… Вот Андрей, подгоняемый своим провожатым, выбирается на берег. Пригнувшись, они поспешают сюда, в укрытие. Мишаня еще на середине реки. Его ведут двое, Масуд замыкает. Яник видит, как неуклюже движется комок Мишаниной вороньей шубы. Шуба, понятное дело, сильно намокла, отяжелела, и теперь течение тянет Мишаню за собой, вырывает из сильных койотовых рук.
Вдобавок ко всему, он не больно-то помогает проводникам. Он боится за камеру. Камера тоже может намокнуть, и тогда… что же он будет делать тогда?.. как же они будут снимать репортаж? Преодолевая мертвую тяжесть шубы, Мишаня удерживает над головой сумку с камерой — повыше, понадежнее… а двое курдов отчаянно вырывают его из обволакивающих неумолимых лап течения, изо всех сил подтягивая к берегу.
Они уже почти победили, самый глубокий участок пройден; и тут Мишаня, пошатнувшись, поскальзывается и падает во весь рост, беспомощно хватая руками воздух и — о ужас! — выпуская из рук заветную сумку. Яник видит, как Масуд титаническим усилием выдергивает его из-под воды, как вдвоем со вторым койотом они пытаются выволочь Мишаню на берег… но нет… Мишаня не хочет!.. Мишаня ищет оброненную камеру — ищет оброненный главный смысл, ценность и обоснование всей своей непутевой жизни.
Уже зная, что сейчас произойдет, Яник смотрит, как они возятся в пяти метрах от берега, как Мишаня отталкивает койотов, как отчаявшийся Масуд тычет ему в нос своим калашом, как угрожает… но что Мишане угрозы?.. клал он на них с высокой колокольни, на эти угрозы… ему бы камеру… камеру… И он сбрасывает надоевшую шубу, чтобы было легче искать, и злобный приток большой ассирийской реки, радостно урча, подхватывает добычу, твердо зная, что она не последняя, что если еще немного постараться, то и весь этот потный идиот достанется ей целиком, а может, и по кусочкам — вот ведь и патруль возвращается.