Иона

Тарн Алекс

Он отворачивается от кожанки и идет взглянуть, что происходит на параллельном ковре. Фатих близок к победе. Собственно, он уже победил и теперь закрепляет успех, размеренно стуча вражеской головой о камни брусчатки. Судя по неприятному чмокающему звуку, хоронить ресторанного турка придется без затылка. Фатих действует одной рукой, сидя на трупе верхом; второю он держится за собственный живот. Ранен?

Яник наклоняется и трогает его за плечо.

— Фатих? Фатих! Кончай молотить, сезон кончился. Ты о'кей?

Фатих поднимает к нему залитое кровью лицо.

В невидящих глазах — боль, много боли. Он бормочет что-то непонятное, будто просит. Яник оглядывается на Белика.

— Что он сказал?

Белик отрывается наконец от стены и подходит вплотную.

— Он просит зашить ему живот.

Фатих, все так же придерживая живот, сползает с трупа. Он подтягивает себя к стене, затем, опираясь на нее свободной рукой, приподнимается на колени и с неимоверным трудом, в три присеста, встает. Он стоит, покачиваясь, и скулит неожиданно тонко и жалобно. Яник делает шаг — помочь, но Андрей останавливает его, с силой схватив за плечо.

— Почему? — удивленно поворачивается к нему Яник, но тут ноги Фатиха разъезжаются на скользкой от крови мостовой, и он сползает вниз, хватаясь за стенку и за воздух обеими бесполезными руками, а из оставленного без присмотра живота неудержимо вываливаются наружу серо-кровавые внутренности. Все так же скуля, Фатих суетливо и безуспешно пытается запихнуть их назад. Он уже не говорит ничего, только скулит, и ноги его начинают подрагивать, мелко-мелко.

— Надо его в больницу, срочно, — говорит Яник.

— Не поможет, — отрывисто отвечает Андрей. — Он уже труп. От такого не лечат. Надо линять отсюда. Полиция нам ни к чему.

Он склоняется над умирающим и, брезгливо оттопырясь, шарит в карманах пальто. Переулок освещается резкой слепящей вспышкой. Это Кэрри, свободный фотограф. Не упускать же такой кадр… Андрей резко оборачивается. Он уже совсем пришел в себя, и прежняя самоуверенная повадка сквозит в каждом его жесте.

— Яник! — командует он. — Собери весь выводок и дуйте к транзиту. Я вас догоню, вот только ключи найду… И куда же он их засунул, черт подери?

После минутного колебания Яник подчиняется. В конце концов, время подумать о живых, о Пал, например. Стоя там же, где Яник оставил ее несколько минут тому назад, она остановившимися глазами смотрит на вывалившиеся кишки Фатиха и дрожит в такт предсмертной чечетке его каблуков. Обе ладони ее судорожно прижаты к широко раскрытому рту, как будто пытаются — и никак не могут — вытащить наружу мечущийся внутри вопль.

Этого еще не хватало! Яник подскакивает к Пал, обхватывает одним быстрым ловящим движением, крепко прижимает к себе, пряча ее беззвучно раззявленный рот в складках своего свитера; но она выгибается, распираемая неимоверным ужасом, высвобождая пережатые клапаны горла, и дикий крик, легко преодолев ненадежную звукоизоляцию в виде яниковой груди, свитеров, куртки, вырывается на волю, в кривой раструб переулка и, отразившись от стен, улетает в анкарийское небо.

— Ааа-а-а!..

— Шш-ш-ш… — шипит Яник, не выпуская ее из захвата, не давая вздохнуть, набрать

силы и воздуху для нового вопля. — Шш-ш-ш… Тихо, Пал, тихо… все кончилось, перестань…

Где-то рядом хлопает ставня, распахивается окно; теперь-то уж точно надо делать ноги. Хотя нет худа без добра — крик девушки выводит из оцепенения Мишаню, и он сразу же начинает суетиться, деятельно и бестолково: бегает от чертыхающегося Андрея к скульптурной группе Яник-Пал и обратно, хватает за рукав исступленно щелкающую затвором Кэрри, тянет всех то в ту, то в эту сторону и при этом не переставая бормочет — тихо, но очень настойчиво, как ребенок в до смерти надоевшем ему супермаркете:

— Ну пойдемте уже… ну пойдемте… ну что же вы… ну пойдемте…

Наконец Пал обмякает в Яниковых руках; она все еще дышит судорожными всхлипами, но почти овладела собой; можно двигаться. Вот и Андрей выпрямляется, торжествующе подняв над головой связку ключей.

— Вот они! Быстро, за мной. Да не бегите вы, мать вашу! Миша! Шагом!..

Уводя Пал, Яник оглядывается. Фатих уже не скулит, глаза его закрыты, но каблуки продолжают выстукивать свой последний однообразный танец.

5.

— Ну что, довольны? — Андрей нервно расхаживает по комнате. — Говорил я вам, дуракам? Нет, на средневековые красоты их потянуло, дуру пьяную ублажать… Ну и что? Получили средневековье? Во весь рост, какое хотели?

Номер у Белика роскошный, о двух спальнях, не чета тому, что у Яника с Мишаней. Салон, мягкая мебель, подсвеченный бар с бутылками, ведерко со льдом… фу-ты ну-ты… Завидев бар, усевшийся было Яник встает и наливает себе стакан первого попавшегося.

— Мишаня, тебе чего?

— Водка есть? — с надеждой спрашивает Мишаня.

Он обессиленно расплылся по дивану. Ему бы сейчас поспать, но Яник настоял на этом разговоре…

— Водки нет, — отвечает за Яника Андрей. — И вообще, могли бы спросить меня для приличия.

— Водки нет, — отвечает Яник, игнорируя замечание хозяина. — Даром что первозванные, а водки не жрут. Они тут все больше коньяками по вискам заколачивают, аристократы наши. Рыцари трепла и кинжала. Выпей-ка и ты «Реми-Мартена», дорогой Мишаня. Авось тоже гладко врать научишься. Посмотри, как это выгодно.

Он делает широкий жест рукой с зажатой в ней открытой бутылкой. Солидная порция коньяка выплескивается на ковер. Яник удовлетворенно кивает, наливает Мишане полный стакан и вытирает мокрую руку об узорчатую диванную обивку. В голове его копится слепящая белая ярость. Ее уже так много, что он с трудом сдерживает себя, говоря подчеркнуто медленно и остерегаясь раздавить стакан в судорожно сжатой ладони.

— Интересно было бы узнать, чем мы обязаны этому хамству? — спрашивает Белик.

Надо отдать ему должное — держится он хорошо, хотя некоторая неуверенность все же проскальзывает. Яник осторожно ставит стакан на каминную доску и смотрит на руки. Руки слегка дрожат, и он ощущает острое покалывание в кончиках пальцев. Не убить бы… а вот не сжимай в кулаки — и не убьешь…