Иона
Шрифт:
Старик поднимает палец.
— Вот! И тот Иона не понимал.
Он поворачивается к Янику всем телом. Теперь он смотрит на него, не отводя взгляда, не выпуская растерянных Яниковых глаз из цепкой хватки своих непроницаемых зрачков.
— Каждый человек приходит в этот мир во имя определенной цели; а иначе — зачем ему приходить? Как правило, цель эта не ясна ему самому, и многих это мучает в течение всей их жизни. Кто я?.. зачем я?.. — спрашивают они, и нет ответа. Возможно, я прожил всю свою жизнь только для того, чтобы сказать вам эти слова, а Саша родился на свет только
Он беспомощно разводит руками.
— Знает, но не всегда говорит. Скорее всего, часто Ему не кажется столь необходимым объяснить тебе — кто ты и зачем ты; возможно, Ему даже не важно — поймешь ли ты свою задачу или нет… или даже — выполнишь ли ты ее или нет; ведь Он всегда может найти других исполнителей. Конечно, Он предпочел бы, чтобы все всё понимали — представь себе, сколько бы это сэкономило сил и страданий… Тем не менее, Он обычно не настаивает на своем, оставляя выбор в наших руках. В этом, собственно, и заключается человеческая свобода.
— Но иногда Хозяин не столь снисходителен. Иногда Ему отчего-то важно, чтобы именно данный конкретный Иона совершил данное конкретное действие. И тогда Он объясняет Ионе его задачу, сначала почти неуловимыми намеками, затем более явными знаками, а если потребуется, то и прямым, однозначным указанием. Обрати внимание, даже в этой ситуации Хозяин никого не заставляет — решение всегда остается за самим человеком; просто теперь, после столь исчерпывающих объяснений, человек уже не может сослаться на непонимание.
Яник нервно хмыкает:
— Хорошенькое дело — не заставляет! Насколько я помню историю с тем Ионой, он не больно-то рвался, волынил как мог, даже убежать хотел… Его именно заставили. Добровольно-принудительно… Одна байка с китом чего стоит!
— Э, нет, — не соглашается рав. — Вы не совсем правы. Иона бежал не от самой задачи, а от ее осознания. Чувствуете разницу? Это разница между «не хочу понимать» и «не хочу выполнять». Иона отказывался принять сам факт поручения — в точности так, как неоднократно поступаем мы все в течение нашей жизни. Не хотел расписываться в получении повестки, понимаете? Вся штука в том, что на этот раз Дающий поручения проявил настойчивость… А потом уже само решение — исполнять или нет — оставалось за Ионой, и только за ним.
— То есть он мог бы сказать «нет»? — уточняет Яник. — После того, как понял, чего от него хотят, после того, как подписал повестку? И что бы с ним тогда случилось?
— Не знаю… — рав пожимает плечами. — Скорее всего, никто бы его не тронул. Жил бы остаток своих дней в вечном беспокойстве.
— В беспокойстве? Почему?
— Ну, как… — в непроницаемых зрачках вспыхивает на секунду лукавый огонек. — Повестка-то на руках. Вот она — лежит на тумбочке, не дает о себе забыть… Неуютно как-то, неприятно. Человек места себе не находит, бессонница начинается, раздражительность… в общем — беспокойство. И жизнь вроде нормальная, а вкуса в ней нету.
— Ну вот, — рав Менахем смотрит на часы и легонько прихлопывает по столу. — Было приятно познакомиться, молодой человек.
Он встает. Яника охватывает непонятная
— Подождите, рав Менахем, — поспешно выкрикивает он и вскакивает вслед за стариком, направляющимся в свою каморку. — Подождите… что же мне теперь делать?..
— Подписывайте повестку, — говорит рав, не оборачиваясь. — Прекратите убегать и подписывайте.
Яник растерянно смотрит на Сашу.
— Ничего не понимаю… Что же, мне теперь в Мосул ехать — проповедовать?.. Чушь какая-то.
Сашины глаза весело блестят. Он обнимает Яника за плечи с неожиданным панибратством.
— Не волнуйся. Ты же слышал — тебе все объяснят. Главное — не сопротивляйся, понимаешь? Принимай это с радостью, и все само собой образуется. Пойдем-ка пока перекусим. Ты ведь не спешишь?
Они переходят в небольшой закуток рядом с залом. Там уже суетятся двое, накрывая на стол: хлеб, вода, миски, стаканы. Шимон, где суп? Вези уже! Шимон, седой коренастый старикан с круглыми любопытными глазами, ввозит на тележке кастрюлю с супом. Ешиботники рассаживаются; Шимон наливает супу всем, кроме себя. Сам он усаживается сбоку и умильными глазами наблюдает за трапезой.
— Погодите-ка, — говорит Саша. — А где же Роса Мудрости — в честь гостя?
На столе появляется бутылка без этикетки с прозрачной жидкостью. Саша разливает.
— Это наша водка, собственного изготовления, — объясняет он Янику. — Называется Роса Мудрости. Шимон вот готовит, по рецептам еврейских народов Заполярья. Попробуй. Прочищает и сцеживает… Ну… лехаим!
Яник опрокидывает вместе со всеми. Забытый со времен подворотной российской юности вкус разбавленного спирта, неприятный сивушный запах, сухое першение в горле. Он удивленно качает головой — надо же… не думал, что когда-нибудь снова доведется… а вот ведь пришлось.
— Ну как тебе? — с энтузиазмом спрашивает Саша и наливает по новой. — Классно, правда? Ты пей, не жалей, у нас еще много. Верно, Шимон?
Шимон радостно кивает. Глаза его сияют.
— Отличный напиток, — подтверждает Яник. — Кстати, сколько в ней процентов мудрости, в этой росе?
— Когда как получается, — с гордостью говорит винодел. — Это, знаете, по вдохновению… Но не менее пятидесяти. Жаль, мне нельзя с вами — после операции.
— На открытом сердце, в прошлом месяце, — шепчет Саша Янику. — Врачи говорили: все, надежды нету. А вот ведь выжил, нашими молитвами. Тут у людей знаешь какая положительная энергия? Горы сворачивает…
Он возбужденно прихлебывает жидкий невкусный суп.
— Ну, давай еще по разику. — Саша высоко поднимает пластиковый стаканчик с Росой Мудрости. — Ребята! Я хочу, чтобы все мы выпили за успехи Ионы. За его повестку! Лехаим!
Все смотрят на смущенного Яника и кивают, добросовестно излучая положительную энергию. Вторая пролетает соколом. Да и супчик вроде ничего, есть можно.
«Однако, пурга-то какая, — думает Яник. — Черт-те что; кому рассказать — не поверят… роса мудрости… положительная энергия… повестка… Полный бред. И как это меня вечно заносит во всякие несуразности? А уж как голова завтра болеть будет, с росы-то с этой… ай да люли…»